Едукарь
Шрифт:
Очнулся Иван — почти трезвый, очищенный, побритый — у дверей местного ресторана и опять в первых рядах довольно длинной очереди. «Да что у меня сегодня, светские рауты, что ли? — подумал он, — впрочем, сегодня ли?» Представление о времени он все-таки потерял. Рядом с ним стоял высокий парень в джинсовом костюме, и Иван как-то сразу понял, что они пришли сюда вместе. Он силился вспомнить его имя, обстоятельства знакомства, но тщетно. «Пора бросать пить, а то в другой раз занесет в какой-нибудь Лесото к каннибалам», — заученно подумал он и стал ждать дальнейшего развития событий.
Парень
«Да мы тезки».
«А как...»
Незнакомец перебил его, не дав договорить.
«Да мы вместе в ментовке парились. Меня с тобой загребли. Я и объяснил, что драку не ты затеял, что ты вроде потерпевший. У меня там знакомый, нас и выпустили.
Потом ко мне завалили, ты полдня покемарил, и я пригласил тебя в кабак. Я моряк, завтра в рейс. Так что расслабься, все нормально».
«А у тебя в банке знакомые есть? А то у меня всего трешник», и Сабанеев вытащил из кармана мятую трешку, невесть как завалявшуюся там.
Моряк улыбнулся: «Да ладно, я угощаю». На этом беседа закончилась.
И оставила она в душе Ивана гнетущее впечатление. Сколько событий произошло, а он помнит только милицейский «бобик», более смутно — КПЗ, где пьяный ханыга клянчил у него сигареты. И уж совсем призрачно — как его выпускали. «Пора бросать пить, — опять повторил он про себя, — но перед этим надо опохмелиться...»
А тут и принесли заказ — водку, шампанское, какую-то закуску. Они выпили по сто грамм, моряк подозвал официанта и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и через минуту подвел двух молодых женщин, сидевших до этого за соседним столиком и с интересом присматривавшихся к двум Иванам. Одна из них была низенькая брюнетка, склонная к полноте, другая — повыше и стройнее, русоволосая.
«А ноги у нее ничего», — подумал про себя Сабанеев. Так как по сто грамм уже было пропущено, то обычной в таких случаях неловкости, не случилось. Быстро познакомились. Черненькую звали Наташей, а ту, что понравилась Сабанееву, — Таней.
«И имя в струю», — Иван понял, что вечер не потерян.
Он стал внимательно присматриваться к ней. Не очень-то высокая прическа по-современному уложенных волос хорошо дополняла слегка удлиненное узкое лицо с прямым носом и тонкими губами. Восточный, формы миндального ореха разрез глаз, орехового же цвета, придавал им особую выразительность и в тоже время незащищенность, что ли.
Подружка ее, хохотушка Наталья, быстро разделила мужскую половину столика по профессиональной принадлежности — Иван-моряк и Иван-горняк, а потом и вообще опустила имена.
«Хорошо не дурак, — сострил новый знакомый Сабанеева.
«Но я не горняк, а геолог», — вмешался Сабанеев. — Как говорят в Одессе, это две большие разницы».
«Но горняки глубже берут, а нам того и надо», — рискованно отпарировала Наталья.
«А ты еще та штучка, — подумал Иван и ответил: — Что ж, готов переквалифицироваться, чтоб угодить дамам».
Наталья залилась
«Так, — подумал тот. — Между парами наметилась дистанция, симпатии определились, что дальше?»
И тут, словно отвечая на его вопрос, грянула музыка. Какой-то лощеный певец манерно затянул с эстрады ресторана популярную песню «Синий туман».
Сабанеев, несколько церемонно, пригласил Татьяну, они вошли в круг танцующих, и оттого, как она доверчиво прижалась к нему, от запаха ее волос, духов, от взгляда, разрешающего все, Иван потерял голову.
Словно угадав его желание, оркестр весь вечер играл танго, все тот же «Синий туман», что-то из «Ласкового мая», «Миража», почти без перерыва, по денежным просьбам разгоряченных посетителей.
Так и провели они весь вечер в танце, в обнимку, мало разговаривая и лишь урывками возвращаясь к столику, чтобы выпить воды, так как в зале становилось очень уж душно. Их соседи по столику ворковали как голубки, не обращая на них внимания, и видно было по всему, что набирать сил перед рейсом, вернее, растрачивать их, новый знакомый Сабанеева будет явно не дома.
Наконец оркестр замолчал, и официанты дали понять, что дорогим гостям пора расходиться. Геолог и моряк попрощались крепким рукопожатьем, Гордеев пожелал два фута под килем, приняв просьбу найти то, что не терял. Подруги расцеловались в щечки и Наталья при этом подмигнула Сабанееву, мол, не теряйся. Выйдя на свежий воздух, пары разошлись в разные стороны.
Ночь была прохладная, небо усеяно звездами, которые далеко впереди словно сливались с линией фонарей, вдоль которых медленно шли Иван и Татьяна. Ивану пришли на ум строчки из блоковской «Незнакомки», и он продекламировал фрагмент:
И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И странной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль.«Красиво, — сказала Татьяна. — Это чьи?»
«Да так, одного крупного символиста Серебряного века», — небрежно сказал Сабанеев, словно недавно пил с ним на брудершафт. Татьяна внимательно посмотрела на него и ничего не ответила.
«А вот послушай еще», — предложил Иван:
Оркестр затих, погасли свечи, Вдали исчез последний звук, И ласково струился вечер На локоны и стебли рук.«А это тоже Серебряный век?», — несколько насмешливо спросила Татьяна.