Едукарь
Шрифт:
Правда, в ее клетушке было тесновато...
Но кто сказал, что в этой жизни возможны крутые перемены?
Через две недели все вернулось на круги своя, но с более обременительными последствиями.
«На вещи надо смотреть ширше, а к людям — помягше».
Замечательная фраза!
Жаль, Ефрем ее не вспомнил, когда был так резок с Пульхерией.
С бухгалтершей у Свиньина не заладилось...
Он совершенно случайно узнал, что она в связке с поварихой берет левые пельмени, а с ним не делится. То есть с ним — обворовывает свою фирму, а с поварихой обворовывает его, Ефрема Свиньина. Сама мысль, что кто-то его переворовал, очень огорчала. Честь была задета.
Когда он наказал эту повариху, бухгалтерша
Пульхерия по-прежнему ворует.
Но больше раза в полтора.
ЕЙ же надо компенсировать свои потери?
Но на этот раз ворует с умом!
И перепихивается в подсобке с хозяином!
Так что, как ни крутите, солнце все равно всходит на Востоке, а заходит на Западе.
И невозможно повернуть это движение вспять!
АМНЕЗИЯ КАК СРЕДСТВО ОТ ОДИНОЧЕСТВА
...В конце восьмидесятых Сабанеев руководил небольшим отрядом из пяти человек.
Лето было на излете — самая лучшая пора в Приморье, настроение отряда боевое — только что с боем взяли в местной лавке несколько литров водки, чтобы отметить три недели беспробудной работы беспробудным же отдыхом.
Итоги подведены, зарплата поделена — и не хилая зарплата. Впереди очень интересное времяпровождение. Поэтому настроение у всех лилось через край, как водка из граненых стаканов. Тогда и прозвучало чье-то предложение:
«А слабо Ивану сказать тост?». Иван хватил уже полстакана, расчувствовался и ему оказалось не слабо. Он и выдал:
В Москве или Находке За праздничным столом Давайте выпьем водки Под рыжик и залом.При чем тут были рыжик и залом, Иван не знал — в рифму пришлось. На столе была нормальная по тем временам закуска — кабачковая икра, хлеб, портвейн, чтобы запивать водку. Правда, вместо каспийской селедки (залома) была все-таки тихоокеанская — отряд базировался в одном из приморских поселков.
Так как выпили только по первой, тост был услышан, переварен и произвел сильное впечатление. Справедливости ради стоит отметить, что впечатление это было подогрето.
Все потянулись чокаться, и каждый старался сделать это непременно с Сабанеевым за его, так сказать, теплое приветствие. Потом загалдели, каждый хотел сказать следующий тост, тоже стихотворный, и так как все одновременно стали придумывать рифмы, то наступила заминка, то есть тишина. И в этой тишине опять поступило предложение от бурильщика Александра Пантюхина, чтобы Сабанеев продолжил, раз он такой «вумный». Он так и сказал — «вумный», и ехидно ощерился.
А у Ивана после второго полстакана наступило какое-то элегическое настроение и он вместо тоста срывающимся голосом затянул песню, опять собственного сочинения:
Эх, геолог, геолог, Мой родимый собрат, Тяжек путь твой и долог До златых райских врат, И, пожалуй, апостол Петр не даст нам ключей, Расшифрует нас просто И прогонит взашей...Хоть голос у него и срывался на концах фраз, но он ни разу не сбился. Тема была всем понятна и, потому его дослушали в тишине. А дослушав, все стали рассказывать, размахивая руками, о своих мужских подвигах, поминутно спрашивая: «А помнишь, на Сахалине?», «А помнишь Людку в Курейке», и
Сабанеев очень огорчился, поднялся со своего места и помог Спирину — взял стакан и влил ему в рот водку, а потом стукнул по спине, чтобы тот прокашлялся.
После проделанного Спирин съежился, откинулся на кровать и затих.
«Так, один спекся, теряем товарищей, — заметил Пантыкин. — Пора менять место дислокации». Посыпались другие советы товарищей по буровому снаряду. Воронин предлагал пойти в местный бар, прозванный «Дохлый бройлер» за бессовестную профанацию гриля, Сукин — остаться на месте, а значит — в живых. Очнувшийся Спирин мычал, силясь вспомнить, где они находятся сейчас, и так допек Пантыкина, что тот пригрозил оставить его без горького, напугав до полусмерти. Чтобы прекратить разногласия, Сабанеев предложил выпить за дружбу сразу по стакану. Дальше его голова работала в режиме озарений. Но не творческих. Так, кратковременные вспышки сознания. То есть следующие два дня он жил на автопилоте, если здесь уместна авиационная терминология.
Продолжили на берегу залива, и свежий морской ветер не охладил их разгоряченные водкой головы. Гуляли сначала на одном пляже. Потом Сабанеев с Пантыкиным, полуобнаженные, по довольно холодной воде, перешли через гряду камней сильно выдававшегося в море мыса на другой. Зачем — непонятно. Кажется, увидели там женские фигурки соблазнительных форм. Сабанеев, рискуя сломать шею на осклизлых камнях, при переходе через оконечность мыса горланил:
Во мне случилась перемена, Теперь мне море по колено!Но никаких женщин они там не обнаружили — вероятно, те, увидев приближающихся пьяных мужиков, сбежали от греха подальше. Разочарованные геологи вернулись обратно и собрали расползшихся и прикорнувших на песке товарищей.
Следующая вспышка сознания произошла в какой-то общаге, где они все вместе сидели за столом, заставленным каким-то пойлом и заваленным потухшими окурками, огрызками хлеба, селедки и бог знает еще чем. Положив руки на головы, выли понравившуюся им песню Сабанеева. В комнату заходили какие-то неизвестные парни и девицы, наливали себе, чокались с очумелыми геологами, знакомились, жали руки, говорили: «Все путем», и так же внезапно исчезали.
Но две девицы вызывающе вульгарного вида остались, уселись напротив Сабанеева и, безобразно матерясь, стали спорить, кто из них будет с ним спать. Они уже собирались вцепиться друг дружке в волосы, но Сабанеев встал и вышел, а девицы переключились на Пантыкина, потому что остальные уже спали мордами в селедке.
Следующее прозрение застало Сабанеева в очереди у двери бара «Дохлый бройлер».
И почему-то в ее начале. Такое явление его, да еще в самом лакомом месте, очень не понравилось какому-то активному хмырю и он со скандальным кличем: «Тебя, дешевка, здесь не стояло!», бросился вытеснять его с выгодной позиции. При этом был так напорист, что выдавил спиной Сабанеева толстое стекло входной двери и смылся, испугавшись последствий. Подъехавшие менты не стали долго разбираться, упаковали геолога и продержали несколько часов в КПЗ, но потом выпустили, даже не составив протокол. Что было дальше, всосалось в черную дыру, откуда не вылетает даже свет — в глубины подсознания с сомнительной вероятностью дешифрирования.