Дюна
Шрифт:
— Я надеюсь, вы не рискнете превратить Аракис в планету-тюрьму без позволения Императора, барон.
— Разумеется, нет, — ответил тот, удивляясь внезапному холоду в голосе графа.
— И еще одно. Нам стало известно, что ментат герцога Лето, Суфир Хайват, вовсе не убит, а работает на вас.
— Я не мог позволить себе такое расточительство — бросаться ментатами.
— Вы обманули командира сардукаров — сказали ему, что Хайват погиб.
— О, всего лишь невинная ложь, дорогой мой граф. У меня
— Хайват и есть тот самый предатель?
— Избави, нет! Предатель — фальшивый доктор, — барон отер пот с шеи. — Вы должны меня понять, Фенринг. Я остался без ментата. Вы знаете это. Мне никогда еще не приходилось оказываться в таком положении. Ужасно неудобно!
— Как вам удалось склонить Хайвата на свою сторону?
— Его герцог погиб, — и барон выдавил из себя улыбку. — Не стоит бояться этого ментата, дорогой мой граф. В его тело внедрен, медленно действующий яд. А в пищу мы добавляем противоядие. Не будет противоядия — яд сработает, и через несколько дней он умрет.
— Убрать противоядие, — приказал граф.
— Но он пока нам полезен!
— Он знает слишком много того, чего живому человеку знать не положено.
— Вы говорили, что Император не боится разоблачений.
— Бросьте со мной шутки шутить, барон!
— Когда я увижу приказ, скрепленный Императорской печатью, я ему подчинюсь. Но исполнять ваши прихоти я не собираюсь.
— Вы считаете, это прихоть?
— А чем еще это может быть? Император тоже в определенной мере обязан мне, Фенринг. Ведь я избавил его от беспокойного герцога.
— С помощью нескольких сардукаров.
— Где бы Император нашел Дом, который обеспечил бы его сардукаров своими мундирами, чтобы никто не заметил в этом деле его руку?
— Император задавал себе подобный вопрос, барон. Но он расставлял акценты чуть по-другому.
Барон изучал лицо Фенринга: мышцы вокруг рта напряжены, предельное внимание.
— Ах, вот как! Я-то думал, Император не собирается застигнуть меня врасплох.
— Он надеется, что в этом не будет необходимости.
— Император не может думать, что я способен на предательство! — воскликнул барон, изобразив в голосе гнев и горечь. Пусть обвинит меня в этом! Тогда, захватывая место на троне, я смогу бить себя в грудь и жаловаться, что меня оболгали!
Голос графа прозвучал сухо и равнодушно:
— Император доверяет собственным чувствам.
— Неужели Император рискнет предъявить мне обвинение в измене на Совете Ассамблеи? — барон задержал дыхание, надеясь услышать «да».
— У Императора нет необходимости чем-либо рисковать.
Барон крутнулся на своих поплавках, чтобы скрыть возбуждение. Это может случиться еще при моей жизни! Пускай он обвинит
— Император искренне надеется, что ему никогда не придется обвинять вас в измене, — сказал граф.
Барон едва удержался, чтобы в его голосе прозвучала не насмешка, а обида, но справился с собой.
— Я всегда был самым верным подданным. Ваши слова глубоко ранят меня.
— Ум-м-ах-хм-м, — промычал граф.
Барон, отвернувшись от него, покачал головой. Наконец он произнес:
— Нам пора идти.
— Разумеется, — ответил Фенринг.
Они вышли из немой зоны и направились бок о бок к группке представителей Младших Домов в конце залы. Из глубины башни раздались размеренные удары гонга — до начала оставалось двадцать минут.
— Младшие Дома ждут, чтобы вы повели их, — заметил граф, кивая на стоявших перед ними людей.
Как двусмысленно… как двусмысленно, подумал барон.
Он бросил взгляд на новые талисманы, прибитые над входом: бычью голову и выполненный маслом портрет герцога Атрейдса — отца герцога Лето. Они наполнили душу барона каким-то странным предчувствием, и он подумал о том, какие мысли внушали герцогу Лето эти предметы, висевшие в его замке на Каладане, а потом на Аракисе, — самонадеянный отец и голова убившего его быка.
— Человечество, ум-м, любит только, хм-м, одну науку, — заговорил граф, когда они возглавили потянувшуюся из залы процессию и перешли в комнату для ожидания — довольно узкую, с высокими окнами и полом в белую и лиловую клетку.
— И что же это за наука? — спросил барон.
— Это наука, ум-м-да-аг наука всегда быть недовольным.
Представители Младших Домов, услужливые, с бараньими лицами, почувствовали иронию и засмеялись, но их смех прозвучал неестественно на фоне внезапно ворвавшегося в комнату рева двигателей — пажи распахнули наружные двери, и перед ними выстроилась вереница автомобилей, украшенных трепещущими на ветру вымпелами.
Барон возвысил голос, чтобы перекрыть шум:
— Я надеюсь, вам понравится сегодняшнее выступление моего племянника, граф.
— Я, ах-хм, сгораю, ум-м, от нетерпения, Будто слушаешь, ах-хм, устный донос, нд-да, proces verbal, знаете ли, когда нужно проверить, ум-м, источник информации.
Барон окаменел от изумления и споткнулся на первой же ступеньке, ведшей к выходу. Proces verbal Это обвинение в преступлении против Империи!
Но граф только хихикнул, словно обращая свои слова в шутку, и похлопал барона по плечу.