Доверие
Шрифт:
– Привет!
– удивленно, но обрадованно сказала Бекки Косте.
– Опять полуночничаете?
Концы толстых рулонов, пестрых от чисел и многоярусных формул, свешивались, покачиваясь, с ее рук. Мэлор вожделенно сглотнул.
– Привет, коли не шутишь. С чем пожаловала-то?
– Ни с чем, ребята. Результат прежний, - со вздохом ответила она. В ее голосе так и слышалось: вы уж не бейте меня за это.
– Вот, - жалобно сказала она и, как фокусница, начала поспешными зигзагами расшвыривать на пол ленту, наспех всматриваясь в то, что пробегало у нее между
– Да верю я!
– Засим я, пожалуй, откланяюсь, - сказал Костя негромко.
– Не горюй, Мэл.
Он нерешительно потоптался, опять разгладил примявшееся под ним покрывало и вдруг, нырнув лицом во всклокоченные рулоны, поцеловал руку Бекки. Она, заулыбавшись, попыталась ему помочь, как-то выпростав ладонь из колышущихся витков, и уронила один рулон - тот мягким, но увесистым комом рухнул вниз и, чуть подпрыгнув на полу, замер.
– Наверно, забыл уж, какого цвета глаза у жены, - укоризненно сказал Костя.
– Карие, карие, - пробормотал Мэлор, с отсутствующим видом глядя на лежащий рулон. Бекки засмеялась и показала Косте язык. Костя хмыкнул.
– Вот, ей-богу, имеем связь, но не ловим, - вдруг внятно проговорил Мэлор.
– Пространственные деформации имеют не ту структуру, что мы ожидали по большой теории. Смех и слезы - переселение началось вслепую. Куда спешат? Загорелось вдруг. Не понимаю я их... Завтра третий корабль пойдет, сто тыщ народу, уверены, что их встретят на готовеньком, - а если там заминка какая-то?
– Ну, разумеется, - проворчал Костя.
– Твоих прозрений не подождали. Ох, Мэл...
– Но ведь это дело дней!
– воскликнул Мэлор.
– Надо еще чуть подумать. Я же чувствую - вот-вот что-то сдвинется в мозгу...
– Если так пойдет - у тебя там и впрямь сдвинется.
– А, тебе бы только шутки шутить.
– Мэл, - осторожно спросила Бекки, - ты из-за этого и не просился?
– Ну, в общем, - сразу сникнув, буркнул Мэлор.
Пусть всегда так и знает, подумал он. Она же не терпит, чтобы из-за нее кто-то чем-то жертвовал. Да и разве это жертва? Сдалась мне эта Терра без нее!
Но в душе он все время ощущал: сдалась.
Стало тихо.
– Ну, я пошел, - сказал опять Костя.
– Доброй ночи.
Столб света прыгнул из коридора и выпрыгнул обратно.
– Кофе согреть?
– спросила Бекки.
– Да нет, какой уж кофе. Спать пора.
– Давай, - сразу согласилась она и стала краснеть. Пошел второй месяц, как они жили вместе, - и все равно краснела. Мэлор отпихнул ногой рулон и шагнул к Бекки. Рулон, шелестя, петляя и разматываясь, укатился к двери.
– Ей-богу, из-за этого, Бекки, - убеждающе сказал Мэлор.
– Ведь моя же установка была на очереди, ты подумай... Я же чувствую, что прав... и ты чувствуешь, правда?
Она взяла его ладонь свободной рукой и, по-котеночьи щурясь, потерлась об нее горящим лицом.
РИНАЛЬДО
Долгие годы индустрия планеты ориентировалась на переселение. Разработаны были принципы гиперсветовой коммуникации.
Ведь гибель...
Ринальдо на ощупь сунул руку в карман и вытащил ампулу с лекарством, приложил к тыльной стороне ладони, нажал на донышко. Лекарство с легким зудом пронизало кожу.
Удушье отпустило почти сразу. Ринальдо осторожно впустил воздух в легкие. Смог увидеть, как Астахов тревожно смотрит на него, перегнувшись через стол.
– Позвать врача?
– спросил он опасливо.
– Нет, нет, - Ринальдо попытался улыбнуться.
– Пустяки. Уже все. Спасибо, Валя.
Врача... Хоть об пол черепом бейся.
Адмирал молчит и безнадежно глядит в стену. Ему худо. Ведь не кто иной, как он кричал вчера: я знаю эти машины! Он забыл, что когда вторгается непредсказуемое, конкретные знания пасуют. А неконкретное, вкусовое неприятие не доказывается... почему-то. И адмиралу теперь худо. Настало время этических абстракций - оно всегда возвещает о своем приходе катастрофой, перед которой пасуют конкретные знания, - и он, страдая, ждет, что скажет Ринальдо, который болтает, но выручает: в детстве, когда знойный мальчик не успевал с уроками, потому что надо было целоваться с девочками или драться с другими мальчиками; в Школе астронавигации, когда знаменитый курсант до одури бесился на тренажере, выковывая мужское тело предельными нагрузками, дрессируя себя до полного автоматизма реакций, уводя в неразмышляющий инстинкт каждое движение каждой мышцы и каждой мысли...
И Валя Астахов, друг настоящий, а не рабовладелец от дружбы, единомышленник на вторых ролях, тоже ждет с какой-то потусторонней надеждой; будто можно сейчас встать и сказать: "Нет, в радио вкралась ошибка, корабли целы, я точно знаю". И оба поверят, вот что страшно. Поверят сущей чепухе, ведь правда настолько нелепа и жестока, что нет у сознания возможности принять ее, вместить ее, приноровить ее к дальнейшей жизни. Вернее, приноровить к ней дальнейшую жизнь. Какая уж тут дальнейшая жизнь...
Ну а мне-то от кого ждать спасительной лжи? Спасительной... Спасительная ложь уже была вчера, когда Чанаргван победно трубил в эфир. Хватит. Ринальдо изо всех сил стиснул голову ладонями, но это не помогло. Правды не было. Выхода не было. Смысл правды - давать выход и спасение; а когда нет выхода, правда ничем не лучше лжи. Спасения не было, все катилось в тартарары, и никому он, так привыкший помогать, помочь не мог на сей раз, оттого что он не бог, он всего лишь координатор усилий человечества, а возможности человечества конечны. Исчезающе, пренебрежительно малы по сравнению с той задачей, которую навалила на него природа.