Чтение онлайн

Спроси меня: зачем я тебя соблазнила. Спроси - я отвечу. Потому что когда-то в школе была влюблена в тебя. Ну, вот теперь убедилась: нет ничего противнее секса с мужчиной, которого больше не любишь. Особенно если любила его в восьмом классе, когда считала себя дурнушкой. Ты уж прости меня за откровенность… впрочем, ведь ты не спросил и потому ничего не узнаешь об этом.

Gorsky: Почему ты убила Снежану?

Она знала, что я - одноклассница Глеба. И собиралась ему рассказать, я так подозреваю.

Спроси меня, Глеб, почему ты меня не узнал. Спроси меня: как же ты так изменилась? Даже не знаю, что тебе

и ответить. Двенадцать лет, которые я прожила, могут состарить любого. Двенадцать лет ненависти, двенадцать лет одиночества, двенадцать лет нищеты. Когда Емеля умер, я поняла: я зря ждала. Надо было пойти и убить Абрамова. Просто - пойти и убить.

Gorsky: Что было бы страшного, если бы Глеб узнал, что ты - это ты?

Абрамов в последний наш разговор передал мне от Глеба привет. Я знала: они на связи. А если бы Абрамов сообразил, что у меня роман с Владом, он бы просек. И мог бы сорвать все дело в последний момент.

Спроси: кто еще знал, что мы одноклассники? Как не смешно, все это знали: Емеля, когда привел меня в Хрустальный, сказал, что мы вместе учились, - и Глеб тоже его одноклассник. Это как сложить два и два - но только Снежана обратила на это внимание. Ей одной было дело до связей между людьми. Она бы порадовалась, если б узнала, что я тебя трахнула.

Kadet: А ты была любовницей Снежаны?

Да, однажды мы переспали. Я не хочу говорить об этом.

Спроси: почему? Я все равно не отвечу. Это не так-то легко объяснить. Я привыкла общаться в постели с мужчинами. Я знала, чего им всем надо. Секс - это секс, и не больше того. Чувства тут ни при чем. А когда мы оказались вдвоем - я растерялась. Это было так страшно, как в первый раз, может, даже страшнее. Не знаю, зачем я тогда согласилась.

Потом я смотрела, как она одевалась. Чулки, лифчик, кофточка, юбка. У меня никогда не будет таких красивых вещей. Я никогда не буду такой красивой. И двадцать два года мне тоже не будет уже никогда. В ее возрасте у меня был мой сын, я вставала рано утром, чтобы успеть в магазин, пока Лешка спит. Я встречалась с мужчинами по необходимости. Из всех чувств оставляла себе только ненависть. А Снежана сидела на расшатанном кресле, натягивала чулок, несла какую-то чушь про Пелевина и Тарантино… она была счастлива, понимаешь? Просто так, без причины, ничем не заслужив свое счастье.

Я проводила ее до двери. Постояла голая в прихожей, посмотрела сквозь слезы в зеркало. Отражение растекается, лица не разглядеть, только силуэт, да и то с трудом. Взлохмаченные светлые волосы, узкие плечи, довольно стройные ноги. Темными пятнами - соски небольших грудей. Я вытерла слезы, вернулась назад. Джинсы и свитер на полу, скомканная простыня на тахте… И в этот момент из своей комнаты вышел Алеша и сказал: Мама, что случилось? Почему, когда у тебя были гости, ты так кричала?

Спросите меня, что это значит. Спросите, что испытываешь, когда двенадцатилетний мальчик видит тебя голой, дрожащей и плачущей. Я завернулась в простыню и сказала: Иди спать, все нормально. Спросите меня: что испытываешь, когда понимаешь, что кончила впервые в жизни? Кончила, трахаясь с молодой девчонкой, которая нанизывает любовников и любовниц, словно бусинки на нитку?

Секс - это секс, и не больше того. Чувства тут ни при чем. Я дала себе слово, что больше этого не повторится - и, конечно, его

не сдержала. Спроси меня, Глеб, как все случилось? Накануне дня рожденья, накануне своей смерти Снежана снова приехала ко мне, прямо со свидания с тобой. Я хочу водки, сказала она с порога и достала бутылку "старки". Я подошла к ней и поцеловала в губы.

Полуголые посреди прихожей, стараясь не глядеть в зеркало, все равно - лиц не разглядеть, только силуэт, да и то с трудом. Светлые волосы и волосы каштановые, обвисшая грудь и грудь молодая, кожа в рубцах - и нежная, как у младенца. На этот раз я старалась сдержаться и не кричать. Не помню, удалось ли мне.

Спросите меня, что б я сказала, если бы Алеша вышел из комнаты и увидел нас там, на полу? Не знаю. Наверно, сказала б, как в детстве: Сынок, отвернись, тебе ни к чему это видеть.

Спроси еще раз: почему я ее убила? Спроси, я отвечу. После смерти Емели я поняла: такие решенья не надо откладывать. Хочешь убить - иди и убей.

Kadet: Зачем ты нарисовала иероглиф?

Я просто начала вытирать руку - и вспомнила: где-то в рассказах о Шерлоке Холмсе полицию сбила со следа кровавая надпись на стенах. Я нарисовала иероглиф, просто по памяти, вроде, довольно похоже.

Спросите меня: каково это, убить человека? Это так просто, если б я знала, Абрамов был бы в могиле уже лет десять как.

Снежана спросила нас в IRC про этот иероглиф. Я сказала ее выйти на лестницу, взяла в ванной перчатки, на кухне - нож. Вышла за ней, развернула спиной и велела не шевелиться. Не знаю, зачем она согласилась. Думала - это игра, цитата из фильма. Я ладонью заткнула ей рот и перерезала горло.

Спросите меня, что? я бы сказала, если Алеша бы вдруг появился и увидел нас там, на лестнице? Не знаю. Наверно, как в детстве: Сынок, отвернись, тебе ни к чему это видеть.

Спросите меня: каково это, убить человека? Мне стало плохо, когда я увидела кровь. Меня затошнило, я испугалась: если вдруг вырвет прямо на лестнице - все, мне конец. Я бросила нож, побежала назад. В ванной смыла с перчаток кровь, кинула их под раковину. Потом я блевала: и стоило мне подумать о мертвой Снежане, я начинала блевать снова.

Gorsky: Почему ты назвалась Чаком на листе?

А кем было мне назваться? Мне хотелось узнать, что происходит. Назваться собою я не могла, для вас всех Марина давно мертва - это Chuck is not dead.

Спросите еще что-нибудь. Спросите. Спросите, как я жила эти годы. Неужели двенадцать лет моей жизни уместились в один короткий разговор? Неужели это все, что вы хотите узнать?

Gorsky: Спасибо.

Kadet: Прощай.

39

Некоторое время Глеб сидел неподвижно, глядя на экран. Понятно, куда Марина исчезла после школы. Он представил долгую череду лет, мать с ребенком на руках, беспросветность жизни, километровые очереди конца восьмидесятых, заоблачные цены постреформенной России, нищету и одиночество. И понял, как Марина превратилась в Нюру Степановну, немолодую женщину с угасшим лицом. Двенадцать лет, подумал Глеб, двенадцать лет она ждала, словно спящая царевна. В хрустальном гробу стыда и ненависти, спала, ожидая момента, чтобы проснуться и отомстить. Терпеливо, как меч в ножнах. Каждый год из такой дюжины засчитывается за три, как в штрафном батальоне. Вряд ли даже полумиллиона долларов хватит, чтобы их забыть.