Девяностые: сказка
Шрифт:
– Абрамов мне рассказывал: это он подбил Чака стукнуть на Вольфсона, - сказал Феликс, - чтобы Маринка ему досталась.
– Постой, - сказал Глеб.– Вольфсон говорил, что это мама Чака бегала к директрисе.
– Ну да, - кивнул Феликс.– Но ведь это Чак ее, наверное, подговорил, так ведь?
– Может быть… - протянул Глеб.– Теперь я понял, что Абрамов имел в виду…
Феликс подошел к окну, откуда был виден кусок Ленинского проспекта, и задумчиво сказал:
– Я тут на днях решил мимо школы проехать. Так там на углу Университетского, где всю жизнь стоял плакат "Вся
Он хотел объяснить, что за прошедшие годы все изменилось не так сильно, как когда-то казалось, и в целом система работает по-прежнему: на месте лозунга - реклама банка, на месте КГБ - бандиты, а все остальное - без изменений: предательство на месте предательства, дружба на месте дружбы. Разве что - с каждым годом места для дружбы все меньше, а для предательства - все больше. Если, конечно, верить рассказам однокурсников, ушедших в бизнес.
– Да, - кивнул Глеб, - реклама такая же ложь. Но я вот думаю: а что было бы, если бы мы проснулись - и там снова лозунг? Причем тот же.
– Заснули бы обратно, - пошутил Феликс.
– Нет, я серьезно, - не унимался Глеб.– Если бы мы проснулись в 1984 году, такие, как мы есть, со всем знанием о том, что будет в 1987-м или там в 1991-м. Что бы мы делали?
Я бы не стал так переживать из-за Карины, подумал Феликс. Учил бы английский в универе и вообще пошел бы на ВМиК. И надел бы гондон, перед тем как десять лет назад трахнуть Нинку по пьяни. Но вслух сказал:
– Когда у меня бабушка умерла в 1989-м, я бы не стал на оставшиеся от нее деньги покупать себе "икстишку", уговорил бы родителей продать видак и телевизор и купил бы на все деньги квартиру в центре.
Если бы я тогда не был так пьян, продолжал Феликс про себя, не было бы Оленьки, а был бы только Никита. Нет, что я? Никиты тоже не было бы, да и меня бы здесь не было, а был бы я где-нибудь в Силиконовой Долине или, на худой конец, в каком-нибудь "1С". Странно подумать: презерватив, надетый десять лет назад, лишил бы меня двух детей сразу. Словно одним актом зачатия я сделал сразу двух, с разницей в восемь лет.
– А я бы купил акций МММ, - сказал Глеб, - и продал бы их за неделю до краха. Если бы точную дату не забыл.
Внезапно Феликс вспомнил, как Никита бесконечно долго повторял с утра в прихожей: "Пока папа! Пока папа! Пока папа!" - до тех пор, пока Нинка ему не наподдала. Он отошел от окна и сказал:
– На самом деле, я бы оставил все, как было.
– Ты не понял, - сказал Глеб, - я имею в виду, что ты в 1984 году был бы сегодняшний ты. Это не о том, как прожить жизнь заново, это о том, как прожить последние 12 лет другим человеком. Другого возраста, с другими знаниями.
– Я бы пришел к себе и дал пару советов, - ответил Феликс.
Я бы пошел и познакомился с Таней, подумал Глеб, но я был бы тогда старше ее, и все было бы по-другому. И две недели назад я не пустил бы Снежану на лестницу.
Июнь, 1984 год
В ночь после выпускного всем классом завалились к Емеле, которому родители до утра освободили большую квартиру. Все были немножко пьяны, взбудоражены после дискотеки. Для большинства
Все пришли разодетые; мальчики - впервые в костюмах и пиджаках, немногочисленные девочки - в специально сшитых по такому случаю платьях. Еще до начала официальной церемонии Вольфсон и Феликс запалили возле гаражей костер из учебника литературы и сборника задач Сканави. Прибежала Белуга, поорала, но убралась, не придумав, как это прекратить. Они уже были выпускники - ходили, правда, слухи, что дипломы им выдадут только наутро, но все понимали, что подписанный диплом невозможно не выдать.
На самом деле, дипломы выдали на торжественной церемонии - и тут же отобрали: якобы для того, чтобы все вели себя прилично, но Феликсовы родители сказали, что просто бывали случаи: выпускники, напившись, теряли дипломы.
Сам Феликс последний год провел большей частью вне школы - даже если приходил на урок, думал про Карину и вообще чувствовал себя взрослым, по ошибке попавшим в детский сад. У него была уже взрослая девушка, девятнадцатилетняя студентка - он не очень понимал, о чем говорить с Емелей или Глебом, которые все еще заняты своими играми в прозвища и писанием дурацких стихов.
Вот и сейчас на кухне Емеля и Вольфсон заливают водку в сифон, чтоб ее газировать. Кто-то сказал, что так она лучше действует - и хотя у них всего одна бутылка, хватит на всех. В комнате Глеб пересказывал Абрамову статью из "Комсомолки" про питерский "эфир": такой номер, туда люди звонят и говорят все вместе. Обычно звонили и выкрикивали свой телефон - мол, позвони мне. Именно это нравилось Глебу больше всего: в эфире от людей остаются одни цифры, говорил он. Красуясь перед Оксаной, многозначительно прочитал из Бродского:
В будущем цифры развеют мрак
Цифры не умира.
Только меняют порядок как
Телефонные номера
Появился Вольфсон с сифоном, всем налили газированной водки, даже девочкам.
– За нашу школу!
– Намбер файв форевер!– откликнулся нестройный хор.
Света подумала, что весь десятый класс мечтала, чтобы все поскорей закончилось, а вот сегодня, надо же, стало жаль: четыре года, которые она провела в пятой школе, уже прошли.
– Форевер!– крикнула она.
На вкус газированная водка оказалась легкой и совсем не жгучей, как обычно. Правда, эффекта никто сразу не почувствовал, только Марину затошнило, как последнее время часто бывало. Она сидела в углу бледная и молчаливая. После смерти Чака почти ни с кем не разговаривала, Вольфсону дала отставку на следующий день после похорон. Экзамены сдала кое-как, хотя учителя, жалея ее, вытягивали, как могли.
Сегодня утром она думала одеться в черное платье, вдовье, как в песне "Битлз" про бэби ин блэк. Tell me, oh, what can I do? По-русски похоже на "водки найду", хотя означает "скажи мне, что я могу сделать?" В самом деле, ничего не поделаешь. Никто, кроме нее, не виноват в том, что она сидит теперь в углу одна, а Леша давно сгорел в огне крематория. Если бы я тогда его не выгнала, думала она, все было бы хорошо. Зачем я сказала, что он - предатель?