Чтение онлайн

Он посидел ещё немного и подумал вторую вещь, попроще.

Если у них сливается, а у него нет — значит у него набирается.

Проверить это он не мог никак. Он попробовал и понял, что не может: изнутри он себя не видел, а снаружи спросить было не у кого.

Он оставил это.

Спросить он всё-таки попробовал. Дважды.

Первый раз — у Ланя, на выгоне.

— Слушай, — сказал он. — А вода утром гуще?

Лань посмотрел на него.

— Чего?

— Вода. В ключе. Утром

гуще, чем вечером.

— Как это гуще.

— Не знаю. Гуще.

Лань подумал. Он был неглупый и старался понять; он даже посмотрел в сторону ключа, будто оттуда могло быть видно.

— Это ил, — сказал он наконец. — С утра баламутят.

— Нет. Она чистая.

— Ну значит показалось.

И это было всё. Лань не смеялся и никому потом не рассказал, и Мин потом много раз думал, что ему тогда повезло — могло выйти хуже.

Второй раз он спросил у тётки, и вышло хуже.

Он спросил не про воду, а про людей, и спросил неудачно: он спросил, почему перед тем как ругаться, в избе тяжело.

Тётка обернулась от печи.

— Чего тяжело?

— В избе. Перед тем как. Как будто густо.

Она смотрела на него довольно долго.

— Ты за нами следишь? — сказала она.

— Нет.

— Считаешь, когда мы ругаемся?

Мин промолчал, потому что считал.

Тётка вытерла руки о подол — медленно, обе, — и это было хуже, чем если бы она замахнулась.

— Ты, — сказала она, — не выдумывай. Слышишь? Не выдумывай и не смотри так. У людей и без тебя тошно.

И потом, уже отвернувшись:

— В кого ты такой.

Про дальний ключ в ту осень говорили ещё много, и Мин собрал все версии, потому что собирал всё.

Соседка говорила: волки. Волки в тот год и правда подходили близко, задрали двух овец у дальнего конца, и волки объясняли многое — кроме нетронутой земли и того, что не нашли ничего.

Дядька, когда его спросили за столом, сказал: трясина за оврагом. Мин про эту трясину слышал впервые в жизни, а прожил тут семь лет.

Старуха с того конца сказала: место дурное. Она сказала это как знахарка — коротко и не объясняя, — и добавила, что там и раньше пропадали, давно, до неё. Кто пропадал, она не помнила.

А Быков отец сказал, что живёт там за оврагом старик, один, травник, и что к нему ходить не надо, а детям и подавно.

— Он и приманивает, — сказал Быков отец.

— Кого приманивает?

— Кого попало.

Мин сложил это всё и посмотрел, что вышло.

Волки не сходились с землёй. Трясина не сходилась с тем, что отец ходил туда каждую осень двадцать лет. Дурное место не сходилось ни с чем, потому что про него ничего не говорили конкретного. А старик не сходился с волками и с трясиной, потому что если старик, то при чём тут волки.

Четыре объяснения, и ни одно не сходилось с остальными тремя.

Мин заметил при этом одну вещь: люди, говорившие

всё это, не спорили друг с другом. Соседка кивала на трясину, дядька кивал на волков. Их не заботило, что вместе оно не складывается. Им было довольно, что складывается по отдельности.

Это его удивило сильнее, чем сами объяснения.

К первому снегу он перестал говорить вслух то, что видел.

Это вышло не сразу и без обиды. Он просто сложил: с Ланем не вышло, с тёткой вышло плохо, а больше некого. Знахарка скажет, что не знает, — она честная и правда не знает. Соседка испугается. Старуха с того конца скажет «судьба».

Спрашивать было не у кого. Он проверил это дважды, и второй раз был уже лишний.

Значит, оставалось смотреть.

Смотреть было можно. Смотреть никто не запрещал, за это не били и это ничего не стоило. И отобрать это было нельзя: оно не лежало ни в сундуке, ни на полке, ни во дворе, откуда всё уже вынесли.

Он взял вёдра и пошёл за водой.

Триста шесть шагов туда. Утро было холодное, вода шла густая, и он смотрел на неё, пока набиралось.

Сбывали его в феврале, и разговор он слышал весь, потому что говорили в избе, а он сидел в сенях и его не гнали.

Гнать не считали нужным. О таких вещах при детях говорили свободно — не по злобе, а потому, что ребёнок в этом деле был не сторона, а предмет.

— Ест, — говорила тётка. — Ест как взрослый, а работы с него на половину.

— Воду носит, — сказал староста.

— Воду и Лань носил. Мне за воду четвёртый рот не нужен.

Староста помолчал.

— Ну а куда его.

— Куда хочешь. Я сестру схоронила, я его полгода держала. Полгода, и никто мне слова не сказал. И вот что я тебе скажу: у меня с ним в доме нехорошо.

— Чего нехорошо?

— А того. Он смотрит.

Староста опять помолчал. Мин слышал, как он переступил, — половица под ним ходила, и по ней было слышно, когда он переносил вес.

— Смотрит, — сказал староста. — Ну смотрит.

— Ты не понимаешь. Он не как дети смотрят. Мои набедокурят — глаза в пол. А этот стоит и смотрит, и хоть кол ему на голове теши. И считает.

— Чего считает?

— Всё считает. Он мне в глаза сказал, что я по средам ругаюсь.

Это было не совсем так. Про среды Мин не говорил и до сред не додумался, потому что как раз выходило не по средам. Но поправлять было некому, а спорить с тёткой староста не стал.

— И примета, — сказала тётка тише. — Ты не смейся. Двое разом. Люди помнят.

— Никто и не смеётся.

Потом они долго считали, во что его содержать за год, и вышло немного, потому что содержать его было почти не во что: ел он мало, а одежды на него всё равно никто не покупал. Староста сказал, что поговорит с Клином.