Держать
Шрифт:
И тут случилось то, чего он не ждал.
Тётка не остановилась там, где обычно останавливалась. Она прошла всё до конца и пошла на второй круг, и голос у неё уже сел, а она всё говорила, и с каждым разом злее — и злее не оттого, что он огрызался, а оттого, что не огрызался.
Ей не во что было ударить.
Со старшей выходило иначе: старшая ревела, огрызалась, хлопала дверью, и на этом кончалось, потому что кончалось хоть на чём-то. А тут не кончалось ни на чём. Она кричала в пустое место, и пустое
Кончилось тем, что она его ударила.
Ударила несильно, наотмашь, по щеке, — и сразу остановилась, будто вода наконец нашла, куда пролиться. Постояла, тяжело дыша. Потом сказала: «Вытри», — и ушла в избу.
Мин вытер пол.
Щека горела, и это было понятно и просто. Непонятно было другое. Он видел, что ей полегчало. Видел, что полегчало от удара. И понимал, что если бы он заревел сразу, на ведре, то до удара бы не дошло — ей хватило бы и рёва.
Он решил, что в следующий раз надо заплакать.
Потом подумал, что не выйдет.
Про мать он думал не тогда, когда садился думать.
Он думал про неё, когда тётка чинила.
Тётка садилась к окну, брала рубаху, откусывала нитку сбоку — не спереди, а сбоку, задирая губу, — и потом обязательно проводила по шву большим пальцем, прежде чем воткнуть иголку. Мать делала точно так же. Обе движения, и в том же порядке, и одинаково быстро.
В первый раз Мин посмотрел и не отвёл глаз, и смотрел, пока тётка не подняла голову.
— Чего?
— Ничего.
— Ну и не пялься.
Он отошёл.
Потом он старался не смотреть, но зашивала она часто, и каждый раз внутри делалось одно и то же: сначала будто мать здесь, а через миг — что это не она и что то, как она откусывала нитку, он теперь знает точнее, чем её лицо. Лицо уже размывалось. А нитка осталась.
Это было хуже всего остального, что происходило в том доме, и он никому про это не сказал, потому что не знал, как это сказать и зачем.
На сороковой день пришли поминать.
Собрались у тётки, потому что своего дома у них больше не было. Пришло женщин восемь и трое мужиков, поставили на стол, что принесли, и сели.
Сначала говорили про дела, потом про хлеб, потом кто-то сказал про Мэй, и пошло.
Тётка говорила первая и говорила долго. Она рассказала, какая сестра была, и как её всё жалели, и как она за всех держалась, и как никто не знал, что оно так выйдет. Потом заплакала, и с ней заплакали ещё три женщины. Плакали они хорошо и правильно, в голос, и это, видно было, помогало: которые отплакали, те потом ели и разговаривали.
Мина посадили с краю.
Он сидел и слушал и ничего не делал.
Он не был спокоен. У него с утра нехорошо тянуло под ложечкой, и еда, которую положили, лежала нетронутая,
Женщины стали на него поглядывать.
Сначала жалостливо. Потом дольше. Потом одна наклонилась к соседке и что-то сказала, и соседка посмотрела на него уже иначе.
— Он и не плакал ни разу, — сказала тётка.
Она сказала это не ему. Она сказала это через стол, соседке, при нём, тем самым голосом, каким говорят, что дождя всё нет.
— Ни разу за сорок дней. Ни в тот день, ни после. Я уж и так, и эдак.
— Мал ещё, — сказала соседка. — Не понимает.
— Всё он понимает.
Тётка помолчала, подбирая слово, и подобрала.
— Сухой он, — сказала она. — Сухой, и всё тут.
За столом стало тихо на один вдох, и в этот вдох Мин услышал, как оно легло.
Оно легло хорошо. Оно объясняло всё сразу и никого ни в чём не винило, и его самого тоже не винило особенно, — просто такая порода. Женщины закивали. Соседка повторила: «Сухой», — примеряя, и слово ей подошло.
— И в мать не пошёл, — сказала другая. — Мэй-то плакала за двоих.
Дальше говорили уже про другое.
Ближе к концу кто-то из мужиков спросил, что там, у дальнего ключа, — искали ли ещё.
— Чего там искать, — сказал старший. — Три дня ходили.
— Так ведь ни следа.
— Ну и не ходи туда, раз ни следа.
И тётка сказала:
— И нечего было туда ходить.
Она сказала это сердито, и сердилась она на сестру.
— Сколько раз говорила: не суйся за овраг. Что там мёдом намазано. Нет же, потащилась.
Никто не возразил. Возражать было нечем, а объяснение требовалось: сорок дней люди ходили без объяснения и устали. Это подошло, как подошло слово «сухой», и по той же причине — оно закрывало дыру.
Мин слушал.
Он знал, что мать не таскалась и что она пошла один раз, потому что пошёл отец, а отец ходил туда каждую осень чистить, и ходил все годы, сколько Мин себя помнил, и никогда ничего не случалось. Он открыл рот, чтобы сказать это.
И не сказал.
Он посмотрел на тёткино лицо и понял — не словами, а как понимают, что горячее, — что если он это скажет, то ей придётся искать другое объяснение, а другого у неё нет. И что тогда будет хуже. Кому именно хуже, он не додумал.
Он закрыл рот.
Это был первый раз, когда он смолчал, зная.
Разошлись затемно.
Мин вынес золу, хотя золу выносили утром, — просто чтобы выйти. За овином было темно и тихо, и от кучи ещё тянуло теплом, потому что дневную ссыпали горячей.