Чтение онлайн

Сам Бык стоял у плетня. Он был старше на четыре года, смотрины прошёл давно и пришёл с братом с таким видом, будто его позвали.

— Тебя не возьмут, — сказал он Мину.

— Возьмут.

— Возьмут и выгонят. Ты пень.

Мин толкнул его обеими руками. Бык был тяжелее вдвое и не сдвинулся, а сдвинулся Мин — назад и на землю, локтем о камень у плетня.

Локоть содрался до крови.

Мин посидел на земле, зажав локоть ладонью, и заревел. Ревел он громко и обиженно, как ревут в семь лет,

и не переставал, пока не подошла мать. При матери Бык отошёл к своим, а реветь стало не при ком, и Мин перестал.

Мать послюнила палец и вытерла ему локоть. От этого стало хуже.

— Не в рубаху, — сказала она. — Держи руку так.

Он держал руку так до самого конца. Локоть щипало, и щипало неровно: если не двигать, отпускало, а на каждом движении бралось снова. Он попробовал считать, через сколько отпускает, но получалось по-разному, и он бросил.

Знахарка была старая и не выглядела ни доброй, ни злой. Она была похожа на старосту, только меньше ростом: человек, который делает свою работу и делал её вчера и будет завтра.

Первым взяли Быкова брата.

Она поставила перед ним миску с водой.

— Что скажешь?

Мальчишка подумал.

— Холодная. Зубы ломит.

Знахарка кивнула и подвела его к очагу. Там тлело, и она пошевелила угли, чтобы взялось.

— А это?

— Жжётся.

Она вывела его во двор, к козе. Коза мотнула головой.

— А эта?

— Лягается.

Знахарка посмотрела на его отца, стоявшего у плетня, и сказала:

— От кости.

Отец кивнул так, будто ему сказали, что дождя не будет. Он и не ждал другого.

Кузнецову дочку взяли второй. Над водой она сказала: «Хорошая», — и посмотрела, довольны ли. Над углями подумала и сказала: «Сердитый сегодня». Про козу сказала, что коза её любит, хотя коза её не любила и уже один раз в это лето боднула.

— От сердца, — сказала знахарка.

Кузнец крякнул. Он был доволен и старался не показать, что доволен.

Мальчишка с дальнего конца вышел от кости, как и Быков брат, и всё вместе заняло меньше времени, чем они простояли в очереди.

Потом позвали Мина.

В доме было темно и пахло сухой травой — не приятно и не противно, а сильно, так, что через минуту переставало пахнуть вовсе.

Знахарка поставила миску.

— Что скажешь?

Мин посмотрел на воду.

Он вспомнил, что надо сказать «холодная», и уже открыл рот. А потом подумал, что это неправда, и что она сама может сунуть палец и увидеть, что неправда, и что тогда получится глупо.

— Из нижнего ключа набирается дольше, — сказал он. — А выходит столько же.

Знахарка не шевельнулась.

— Чего дольше?

— Ведро. У нижнего надо стоять вдохов семь лишних, а вёдер всё равно два. У дальнего быстрее

набирается, но туда идти. Если считать всё вместе, дальний хуже, а если только набирать — лучше.

За спиной кто-то переступил с ноги на ногу.

— Ты про воду скажи, — сказала знахарка.

— Я про воду.

Она помолчала. Потом встала, взяла его за плечо и подвела к очагу, и Мин обрадовался, потому что решил, что первое не засчиталось и сейчас будет второе, полегче.

Она пошевелила угли.

— А это?

Мин посмотрел в огонь.

— Смотря чем топить, — сказал он. — Хворостом надо подкладывать четыре раза, пока варится. Плахой — один. Плаха дольше разгорается, но если считать до конца, её выходит меньше. Только её надо колоть.

— А какой он?

Мин поднял голову.

Он не понял вопроса и стал думать над ним честно, как думают над задачей, у которой должен быть ответ. Огонь был жёлтый снизу и почти белый там, где брался хворост. Он давал тепло, которого хватало на два шага, а дальше не хватало. Он ел столько-то и держал столько-то.

Всё это было «сколько». А «какой» было не «сколько», и он не мог найти, где у этого браться.

— Какой — это как? — спросил он.

Стало тихо.

Тишина была не страшная. Просто во дворе перестали переступать, а знахарка перестала шевелить угли, и от этого сделалось слышно козу за стеной.

— Хорошо, — сказала знахарка. — Пойдём.

Козу он тоже сосчитал. Сказал, сколько она съедает и сколько даёт и что летом даёт больше, а ест столько же, значит дело не в еде, а в чём-то ещё, и он пока не понял, в чём.

Знахарка слушала до конца. Она не перебивала, и Мин, который ждал, что его остановят, договорил всё, что собирался, и остановился сам.

Потом она долго молчала.

— От головы, — сказала она наконец.

Мать шагнула вперёд.

— Это как?

— Так и есть. Третий.

— Это плохо?

Знахарка потёрла ладонь о ладонь, будто счищала с них что-то.

— Не плохо, — сказала она. — У нас таких не было. Что с ним делать, я не знаю.

Она сказала это ровно, без сожаления и без укора, как говорят, что зерно в этом году не взошло. Она просто не знала и не считала нужным делать вид.

Лучше бы она сказала «плохо».

Домой шли молча.

У плетня стояли двое стариков, и когда Мин с матерью прошли, один сказал что-то другому, а другой ответил. Слов было не разобрать. Мать пошла быстрее, и Мин пошёл быстрее тоже.

Дома она сняла с него рубаху, сложила и убрала.

— Ты просто устал, — сказала она. — Ты с ночи не спал.

Мин не устал и спал он нормально. Он посмотрел на неё и промолчал, потому что понял: сказать, что не устал, будет хуже.