Чтение онлайн

К полудню собрались восемь человек и двое с собаками.

Мина не взяли. Он всё равно пошёл следом, отстав на полсотни шагов, и его повернули у оврага. Он подождал, пока они отойдут, и пошёл опять, и его повернули второй раз, и один из мужиков довёл его до плетня и постоял, пока Мин не вошёл во двор.

Дальше он не пошёл. Он сел у плетня с той стороны, откуда была видна дорога, и просидел там, сколько мог, и это оказалось долго.

Заступ нашли в тот же день.

Он лежал у дальнего ключа, у самой воды, на

боку. Земля вокруг была нетронутая: никто не копал, не волочил и не падал. Трава стояла.

Ни крови не было, ни тела, ни второго следа. Платок не нашли.

Собаки взяли след от заступа и пошли хорошо, ровно, и мужики за ними пошли тоже. Собаки прошли шагов сорок вверх по склону, к камням, и там встали.

Место было ровное, открытое и ничем не примечательное. Сухая земля, редкая трава, камни в стороне.

Собаки покрутились, вернулись назад, взяли снова, дошли до того же места и встали опять. На третий раз одна села и не пошла.

Мужики походили вокруг, посмотрели камни, покричали. Потом посмотрели друг на друга и перестали кричать.

Искали ещё два дня, для порядка. Прошли ключи, прошли овраг, прошли до самой опушки и вдоль. Не нашли ничего.

На четвёртый день искать перестали.

Никто не сказал этого вслух. Просто утром никто не пришёл, и Мин ждал до полудня, а потом понял, что не придут.

Он сходил за водой. Двести восемнадцать туда, двести тридцать один обратно. Он посчитал оба раза, потому что не считать не получалось.

Потом сел на порог.

От порога до нижнего ключа было двести восемнадцать шагов. До дальнего он не знал сколько, никогда не считал и теперь уже не мог сосчитать так, чтобы вышло честно, — он ходил бы туда и обратно уже другим шагом.

Он стал считать то, что было.

Ушли утром, солнце стояло над овином, значит рано. До дальнего ключа взрослому идти — говорят, полдня, но говорят по-разному. Заступ лежал у воды: значит дошли. Земля нетронутая: значит там ничего не было. Собаки взяли след: значит от воды они пошли и шли сами. Сорок шагов вверх — и всё.

Каждое по отдельности сходилось.

А вместе — нет.

Он посчитал ещё раз, медленно, и вышло то же самое. Он посчитал третий раз, потому что два раза мало.

Не сходилось.

Если дочитали — поставьте лайк.

В своём доме он прожил ещё девять дней.

Никто его не гнал и никто им не занимался. Утром он ходил за водой, потому что ходил за водой всегда, и приносил два ведра, которых теперь хватало надолго. Он выпивал, сколько хотел, и остальное стояло.

Коза кричала два дня.

Мин пробовал её доить, потому что сто раз видел, как это делает мать. Молоко шло тонко, мимо и почти сразу переставало идти, а коза переступала и один раз ударила ногой по подойнику. На третий день за ней пришли и увели, и стало тихо.

Еда кончилась на третий день. Топить он умел,

а стряпать не умел, и два дня ел муку, размешанную в холодной воде, пока не кончилась и мука.

На четвёртый день соседка принесла лепёшку и постояла в дверях, глядя мимо него на печь. На шестой принесла ещё и в этот раз вошла и посмотрела на полки.

С седьмого дня стали приходить и брать.

Брали не таясь и не крадучись, а как берут то, чему всё равно пропадать. Пришли за отцовским инструментом, потому что инструмент ржавеет. Пришли за козой, потому что козу надо доить, а Мин доить не умел и она уже кричала. Пришли за материным сундуком: сундук был хороший, и его унесли вдвоём, взявшись с боков.

Мин стоял и смотрел. Один раз он сказал, что это не их. Мужик, бравший заступ, — тот самый заступ, который принесли от дальнего ключа и поставили у стены, — остановился, посмотрел на него и сказал:

— А чей?

Мин не нашёл, что ответить. Заступ был отцов, а отца не было, и выходило, что вопрос честный.

Мужик взял заступ и вышел.

На девятый день пришла тётка.

Она была младшая мамина сестра и жила на другом конце Ключей, за кузней. Мин видел её всю жизнь по два-три раза в месяц и знал про неё, что она говорит быстро и много и что мать при ней делалась тише.

Тётка вошла, оглядела пустые полки и заплакала.

Плакала она громко, в голос, стоя посреди чужой избы, и говорила при этом складно, целыми кусками: и что говорила, и что чуяла, и что теперь будет, и на кого их всех оставили. Мин стоял у стены и слушал. Некоторые куски она повторила дважды, слово в слово, и он это заметил и подумал, что, наверное, она их уже говорила раньше — у себя, соседкам, или во сне.

Потом она вытерла лицо ладонью и сказала обыкновенным голосом:

— Собирайся. Чего у тебя есть?

У него была рубаха, в которой он стоял, и вторая, та самая, которую надевали три раза. Он взял вторую.

— И всё?

— И всё.

Тётка ещё раз оглядела избу — теперь по-другому, быстро, как считают, — и они пошли.

Дверь она притворила, но не подпёрла. Подпирать было незачем.

Двор был больше, чем у них, и людей в нём было пятеро.

Тётка. Дядька — большой, тяжёлый, с руками в чёрных трещинах, которые не отмывались. Старшая девочка, на два года старше Мина. Средний мальчишка, ровесник. И младшая, которая ещё не ходила как следует и всё время сидела где посадят.

Спать Мина положили в сенях, на лавке, у самой двери. Летом там было хорошо. Про зиму никто ничего не сказал.

Правила ему объяснили в первый вечер, и заняло это недолго.

— Есть будешь со всеми, — сказала тётка. — Даром никто не кормит, у меня своих трое. Воду носить будешь ты. Золу выносить будешь ты. Скотину гонять будешь с Ланем по очереди, через день.

Средний мальчишка — его звали Лань — посмотрел на Мина без всякого выражения. Ему только что отдали половину его работы, и он ещё не решил, хорошо это или плохо.