Будуар Анжелики
Шрифт:
Мария-Терезия
Более или менее постоянной интимной подружкой Людовика была жена его кузена, герцогиня Генриетта Орлеанская, озорная, веселая, своевольная красавица, которая не находила нужным скрывать свою связь с королем, но и не использовала эту связь для достижения каких-либо практических целей, в отличие от многих и многих придворных дам, которые почему-то
Людовик был достаточно щедр, однако никогда не смешивал такие разные по своей сути понятия, как праздник любви и случайное соитие, которому только уж очень ограниченные натуры способны придать сколько-нибудь серьезное значение.
Женщина, не вызывающая желания повторить с нею первый эротический контакт, едва ли достойна воспоминаний, не говоря уже о чем-то более предметном.
Генриетта Орлеанская в достаточной степени импонировала Людовику и своей телесной раскрепощенностью, и азартным эпикурейством, так что этот летучий союз людей, в принципе не имевших никаких обязательств или претензий по отношению друг к другу, мог бы существовать очень и очень долго, не случись одно непредвиденное обстоятельство…
В свите Генриетты Орлеанской была одна юная дама, не блиставшая красотой в стандартном понимании этого слова, мало того, с довольно явственными следами на бледном личике с огромными серыми глазами перенесенной в детстве оспы, да и к тому же слегка прихрамывающая.
Генриетта Орлеанская
Атмосфера культа физического совершенства, царившая в придворных кругах, где эталоном нормы был рослый красавец с грацией племенного жеребца, при этом в горностаевой мантии и с золотой короной на гордой голове, обрамленной роскошными темными локонами, совершенно однозначно отводила этой бледнолицей хромоножке роль если не уродицы, то, по крайней мере, сторонней наблюдательницы на бесконечном празднике плотского буйства, не сдерживаемого никакими нравственными барьерами.
Но вот в один из шумных праздничных вечеров в Фонтенбло, когда озорная Генриетта Орлеанская, в образе мифической нимфы, полуобнаженная и разгоряченная танцем, вела короля, одетого сатиром, в шалаш, специально предназначенный для любовных игр, он неожиданно встретился глазами с белокурой хромоножкой, которую раньше старался не замечать, дабы не оскорблять свой эстетический вкус.
Сейчас он прочитал в ее взгляде такое восторженное, такое самозабвенное обожание, в котором не было и тени надежды на взаимность, а лишь безмерное счастье видеть его, дышать одним воздухом, ходить по его следам, что в беспечной душе Людовика будто встрепенулась и забила крыльями доселе дремавшая птица, наполняя ее сладкой тревогой.
Он вошел с Генриеттой в шалаш и с честью оправдал все ее ожидания, но это соитие, в отличие от сотен других, когда они доставляли безмерную радость друг другу, было каким-то обыденным, чем-то вроде добросовестного исполнения супружеского долга с единственной целью продолжения рода, не более того…
А выйдя из шалаша, Людовик снова натолкнулся на взгляд огромных серых глаз, и он, может быть, даже впервые в жизни испытал чувство стыда, правда, без осознания его причины, отчего
Обладательницу серых глаз звали Луизой де Лавальер.
Она стала, пожалуй, единственной из фавориток Людовика XIV, которая совершенно искренне полюбила самого короля, по меткому выражению госпожи де Кайлюс, а не его величество.
И он ответил ей пылкой взаимностью.
Да, есть женщины, казалось бы, совершенно неспособные задержать на себе ищущий мужской взгляд, но если уж он остановится на какой-то из них и проникнет в то, что доступно пониманию лишь истинных ценителей женской природы, то после этого вряд ли удовлетворится каким-либо стандартом внешней притягательности.
Луиза де Лавальер
Так было и в данном случае.
Но Луиза — причем именно в этот и ни в какой иной период — привлекла к себе пристальное внимание не только короля, но еще двух мужчин, один из которых, граф де Гиш, вовремя догадавшись о начале ее романа с королем, благоразумно поспешил уйти со сцены, а вот второй — министр финансов Никола Фуке, искренне веривший во всесилие оседланного им золотого тельца, поплатился за свое соперничество, вернее, только за попытку соперничества с «королем-солнце», самым жестоким образом.
Никола Фуке, бесспорно, в определенной мере опередил свое время. Денежные мешки лишь через сто лет возьмут на себя смелость открыто выказывать свое презрение дворянской бедности, а пока что самый бедный мушкетер королевской гвардии занимал в обществе неизмеримо более высокое положение, чем самый богатый буржуа.
Да, третье сословие уже тогда, во второй половине XVII столетия, начало поднимать голову в Англии, где оно свергло и казнило короля, в Нидерландах и еще в целом ряде стран, но только не во Франции, где сильна была государственная власть, которая не позволяла деньгам стать эквивалентом власти или знатности, тем самым поддерживая необходимый баланс между материальной и духовной сторонами жизнедеятельности страны.
Уже было осмеяно бескорыстие Дон Кихота, но по крайней мере во Франции никто еще не осмеливался возводить в абсолют прагматизм Санчо Пансы.
Фуке же решился предпринять нечто подобное, видимо, исходя из того (и совершенно напрасно), что именно он оплачивал все празднества, все грандиозные начинания и все капризы «короля-солнце».
16 августа 1661 года он устроил роскошный праздник в своем новом дворце с мраморными лестницами и позолоченными залами, куда, естественно, был приглашен король со своими приближенными. На этом празднике состоялась премьера комедии Мольера «Досадный случай».
Все происшедшее там можно с полным на то основанием назвать не иначе как досадным случаем. Король не смог подняться над жгучей завистью, вызванной столь кричащей роскошью дворца министра финансов. Тема такой испепеляющей зависти нашла свое отражение в «Анжелике», когда Людовик жестоко мстит графу де Пейраку за роскошь его дворцов, за его ум и образованность и за не расхожую красоту его жены.
Второй причиной вспышки королевского гнева послужило предложение, сделанное Фуке, не подозревавшем об уже начавшемся ее романе с Людовиком, Луизе де Лавальер двадцати тысяч золотых пистолей за ночь любви.