Чтение онлайн

— И ты веришь этим нелепым сплетням? У нас с ним не может быть ничего общего в этом плане хотя бы потому, что он итальянец. Понимаешь? И-таль-я-нец!

Герцогиня де Шеврез была достаточно опытной женщиной и, конечно же, поняла, что ее подруга имеет в виду так называемую «итальянскую любовь», попросту говоря, анальный секс, который традиционно считается пристрастием всех итальянцев. Но даже если и так, то в чем тут проблема?

Герцогиня пришла к выводу, что Анна лукавит и, что более чем вероятно, вовсю занимается с этим одиозным брюнетом его «итальянской любовью», разве что в знак благодарности за обучение давая ему уроки «французской

любви», каковой, тоже традиционно, считается оральный секс.

Вспоминается бородатый анекдот:

— Ваша жена — француженка?

— Нет, я сам ее научил.

Так или иначе, но версия относительно привязанности Анны к Мазарини на почве сексуального гурманства была одной из самых распространенных и в то время, и в последующие. Впрочем, версия — это всего лишь предположение, не более того…

В принципе этот роман привлекал к себе внимание прежде всего высоким социальным статусом его участников, а не какими-либо подробностями, которыми в ту эпоху трудно было бы кого-то удивить.

Тогда блистала великосветская гетера Нинон де Ланкло, которую всерьез превозносили как образец добродетели. Благонамеренные матери водили к ней в дом, где процветал самый откровенный, самый изощренный разврат, своих подрастающих дочерей, чтобы те усваивали правила хорошего тона.

Самые ортодоксальные моралисты того времени не находили ничего предосудительного в поведении этой алчной жрицы любви, способной обслужить в течение одного вечера не менее дюжины достаточно требовательных сластолюбцев.

Мольер, страстно порицавший порок в своих знаменитых комедиях, не только благосклонно отзывался о Нинон де Ланкло, но и увековечил ее в образе Селимены. Впрочем, ситуация отнюдь не нова: античные драматурги часто увековечивали известных гетер в обмен на ласки достаточно высокого класса, так что великий французский комедиограф, весьма вероятно, попросту пошел по стопам Аристофана или Евполида.

Как и Людовик XIV, став королем, пошел по стопам своего отца в плане исполнения роли капризного баловня, которому ни в чем не должно быть отказа, потому что он есть государство, истина в последней инстанции, животворное Солнце и никак не иначе… Его Версаль был, бесспорно, самым блестящим из королевских дворцов Европы. Великолепные празднества, балы, спектакли, фейерверки, немыслимая, фантастическая, режущая глаз роскошь придавали Версалю статус законодателя мод, манер, нравов — всего того, что принято считать великосветской жизнью в самом широком смысле этого понятия.

Элементами этой жизни были и возникшие при Людовике Парижская Академия наук, Королевская музыкальная академия и Обсерватория. Это было необычайно престижно и работало на формирование имиджа неустанного покровителя наук и искусств.

Между прочим, когда в 1665 году была поставлена антиклерикальная комедия Мольера «Тартюф», Людовик горячо приветствовал ее, что не помешало ему строго запретить ее в 1680 году, причем без каких-либо объяснений.

Ему нравилось окружать себя знаменитостями, чтобы на их фоне выглядеть гораздо более мудрым, талантливым, прозорливым, чем любой из опекаемых им создателей признанных шедевров, справедливым и мудрым «отцом» — черта, присущая подавляющему большинству правителей авторитарного толка.

Он изо всех сил старался придать ореол величия своему правлению, но вопиющие расхождения между его фасадом и тылом невозможно было сгладить ни позолотой стен Версальского дворца, ни пышностью королевских выездов, ни ослепляющим блеском бриллиантов,

которые любвеобильный король раздаривал своим многочисленным фавориткам.

Пожалуй, именно эти женщины и придавали эпохе ту яркость, которую услужливые историки преподнесли потомкам как блеск державного величия.

В свое время Анна Австрийская была всерьез обеспокоена повышенной влюбчивостью своего подрастающего сына и, чтобы надежно разграничить в его сознании такие понятия, как «любовь» и «секс», приказала своей доверенной фрейлине мадам де Бове, на редкость непривлекательной особе, способной внушить устойчивое отвращение к радостям любви, преподать урок интимной близости пятнадцатилетнему Людовику XIV.

Урок прошел успешно, но едва ли достиг поставленной цели: юный король не избавился от влюбчивости, но при этом проявлял абсолютную всеядность относительно физического обладания представительницами противоположного пола.

Их было бесчисленное множество в его бурной жизни, голубоглазых блондинок и смуглых брюнеток, статных красавиц и худосочных дурнушек, сдержанных умниц и крикливых дур, столичных жеманниц и неотесанных провинциалок — нескончаемый калейдоскоп раскинутых ног, схематическим изображением которых с полным на то основанием можно было бы дополнить его королевский герб.

В юные годы Людовик был страстно влюблен в красавицу Марию Манчини, племянницу кардинала Мазарини, и даже всерьез намеревался жениться на ней. Несмотря на весьма выгодные перспективы, которые сулил этот брак, Мазарини, к чести своей, не только не воспользовался сложившейся ситуацией, но и со всей решительностью воспротивился матримониальным устремлениям молодого короля.

Мария Манчини

Согласно воле кардинала Мария Манчини в спешном порядке была выдана замуж за коннетабля Колонну. Вторая племянница Мазарини — не менее очаровательная Олимпия Манчини — во избежание весьма вероятных брачных притязаний короля была обвенчана с графом Суассонским.

Мазарини настаивал на брачном союзе Людовика с испанской принцессой Марией-Терезией, рассчитывая на позитивные изменения в отношениях между Францией и Испанией после того, как породнятся их королевские семьи.

Этот брак вскоре был заключен, и во дворце поселилась молодая королева, маленькая, полная, тихая, какая-то размытая на фоне своего блистательного супруга, рядом с которым она напоминала морскую свинку в обществе павлина.

Она не претендовала на супружеское внимание Людовика, почти все свои дни проводя за книгами или в неспешных беседах со своею свекровью, а ночи — в ожидании мужа, который крайне редко посещал ее спальню, ссылаясь на дела государственной важности.

— Увы, дорогая, — часто говаривал он, — государство властно требует моей постоянной заботы, оно отнимает у меня все силы, как ненасытный вампир, но что поделать, если мы неразделимы подобно Солнцу и нашей грешной Земле… (в ту пору Земля уже была официально признана планетой Солнечной системы.)

Если он произносил подобные слова в присутствии фрейлин своей супруги, каждая из которых побывала в роли ночного сосуда для сброса королевской сексуальной энергии, они предпринимали отчаянные усилия, чтобы не расхохотаться.