Чтение онлайн

Остановившись на мгновение, он фыркает, прежде чем войти в комнату.

— Я не хочу принуждать тебя, Талия. Но я не буду стоять в стороне, пока ты чахнешь. Тебе нужно что-нибудь съесть. В его голосе слышится хрипотца, и я ненавижу себя за то, что довела его до такого уровня истощения.

Я переворачиваюсь и принимаю сидячее положение.

Его глаза вспыхивают от удивления, прежде чем он опускает их со своим обычным постоянным хмурым выражением.

Я выдыхаю через нос и киваю.

— Хорошо. Я попробую.

Странно видеть, как этот взрослый, грозный мужчина наклоняется

ко мне, энтузиазм скрыт за суровым выражением его лица, когда он опускает ложку в миску. Твердой рукой он отправляет ее мне в рот, и я охотно пью.

Вкусный бульон, который он, должно быть, приготовил из мяса оленины, согревает мою грудь и желудок, когда я проглатываю его обратно, и я издаю легкий, непроизвольный стон.

С облегчением приподнимая брови, он снова опускает ложку и наполняет ее, отправляя в рот еще один кусок, который я с жадностью поглощаю. Он делает это еще дважды, пока я сама не беру ложку и не ем без его помощи.

Чтобы не смотреть, как от такого простого действия с моей стороны загорается его лицо, я смотрю вниз на его предплечье, лежащее на бедре, разглядывая длинный неровный шрам, который тянется от локтя до запястья.

Слабый и белый, я видела его раньше, но у меня не хватало смелости спросить об этом.

— Что это за шрам?

Не потрудившись взглянуть на шрам, он проводит пальцем по всей его длине.

— Много лет назад.

— Почему?

Прежняя мрачность возвращается на его лицо, и он качает головой.

— Не имеет значения.

Я снова смотрю вниз, теперь уверенная, что, что бы это ни было, в тот момент это вывернуло его наизнанку так же, как я чувствую себя сейчас.

— Пожалуйста, скажи мне.

Может быть, это отчаяние, сквозящее в моем голосе, заставляет его на мгновение задуматься над просьбой, потому что Титус, которого я узнала, не склонен к компромиссам.

Он кивает и отворачивается от меня, как будто ему невыносимо смотреть на меня.

— Мне было двенадцать. Может быть, тринадцать. Когда мы впервые получили инъекции, мы испытывали невыносимую боль. Док Левинс сделал тебе те же самые несколько инъекций, пока ты была в отключке. Иначе я не смог бы наблюдать за тобой… Его хмурый взгляд усиливается, и он качает головой. — После инъекции нас помещали в темную комнату с сенсорной депривацией, которая должна была привести нас в чувство. Мы не могли слышать. Не могли говорить. Не могли видеть. Но я мог чувствовать. Под потоком боли, пронзившей мое тело, я почувствовал невыразимые вещи, которые со мной сделали.

Он скрежещет зубами и потирает руки, но его слова холодны и отстраненны. Он не плачет, когда произносит их. Ни единой слезинки, когда он рассказывает о том, что с ним случилось, и я завидую его распаду. Я завидую его способности говорить так свободно, как будто пострадал кто-то другой, а не он.

Я не могу.

Даже сейчас слезы наворачиваются на мои глаза, когда я вспоминаю, как сидела в той камере после того, как Ремус добился своего со мной, лежу, свернувшись калачиком от боли. Как будто я лежу в той комнате рядом с Титом, я могу каким-то образом почувствовать и понять его

страдания. Боль расцветает в моей груди при мысли о том, что такой юный мальчик переживает подобное.

— Это стало рутиной. И я стал неохотно участвовать в инъекциях, зная, что всегда следует за этим, что приводит к наказанию. Еще больше боли.

— Кто это с тобой сделал? Спрашиваю я, замечая дрожащий тон своего голоса.

— Один из охранников. Когда я стал старше и сильнее, он перешел к другим мальчикам из проекта Альфа. Он постукивает пальцем по виску и хмурится. — Даже когда мой разум и тело готовились к борьбе и терпению боли, моя голова была сосредоточена на воспоминаниях о том двенадцатилетнем мальчике. Итак, когда однажды ночью я застал охранника одного, курящего сигарету, я оттащил его в темный угол и выпотрошил голыми руками.

— Ты пытался покончить с собой в детстве?

— Нет. В этом-то и проблема. Даже после того, как он ушел, я все еще был заперт в этих воспоминаниях.

— Тогда лучше не становится. Это никуда не исчезает.

— Становится легче, но нет. Это никогда не пройдет. Переживи это, Талия. Лучшее, что ты можешь сделать, это выжить и продолжать идти вперед. Не дай ему победить.

Я смотрю на свое отражение, танцующее на поверхности оставшегося водянистого бульона в миске.

Усталая. Избитая. Поражение смотрит на меня снизу вверх и разжигает угли гнева, все еще тлеющие внутри меня.

Маленький огонек жизни, который все еще горит внутри. Кивнув, я подношу миску к лицу и допиваю остатки бульона, проглатывая свое жалкое отражение.

Когда я заканчиваю, он забирает чашу у меня из рук.

— Почему ты спросил Аттикуса о Джеке?

— Не беспокойся о нем прямо сейчас. Тебе нужно набраться сил.

— Нет. Я хочу знать. Не оставляй меня в неведении по этому поводу.

— Аттикус ищет его. Оказывается, у нас есть контакт внутри. Брэндон.

— Кто он?

— Солдат Легиона, чей брат был заперт внутри Калико, когда она закрылась. Он был частью нашей группы, когда мы отправились на поиски Валдиса.

— Он сейчас живет в Шолене?

— Да. Кажется, он связался с женщиной по имени…

— Гвен. Шпион.

— Да.

— И так, что насчет Джека?

— По словам Брэндона, считается, что он отправился в рейд. До сих пор не вернулся.

— Итак, что произойдет, когда Аттикус найдет его?

Сдвинув брови, Титус отводит от меня взгляд.

— Он планирует убить его.

— Нет. Нет! Джек — моя добыча, Титус. Моя. Он убил моего отца.

— Он приговорил Аттикуса к аду. Он так же жаждет мести, как и ты.

— Не позволяй ему этого сделать. Не позволяй ему отнять это у меня. Слезы снова наворачиваются на мои глаза. Боже, сколько слез нужно, прежде чем они высохнут? Я клялась, что во мне ничего не осталось, но так и должно быть.

— Я не смогла сражаться с Ремусом. Я пыталась, но не смогла. Мне нужно это, Титус. Мне нужна эта месть.

— Ты не в той форме, чтобы убить муху, не говоря уже о закаленном солдате Легиона.

— Я не слабая! Я сломлена, потеряна. Я зла. Но я не слабая. Ты, как никто другой, должен это знать!