Чтение онлайн

Воспитанник поднимался долго, и лицо его мне показалось заплаканным.

Через несколько минут мы вошли в кабинет. Захлопывая дверь, я чуть не забыл включить световое табло: «Вход воспрещен».

С облегчением спустившись в привычное кресло, я пристально посмотрел в глаза воспитанника, который – я не узнавал – покорно стоял у кабинетного стела, сложив руки по швам. И все же он не чувствовал себя виноватым, нет. Тут было что-то другое: в его глазах таилось упрямство, и вызов, и… печаль. Убрав в стол его личное дело, я спросил:

– Что это

было?

– Не знаю, Наставник.

– Почему ты так вел себя?

– Он… не злой, он добрый целакант…

– Говори громче, не мямли! И отвечай полным ответом, двенадцатый.

– Да, Наставник.

– Ты всего лишь ученик шестой ступени. Ты не имеешь права на поступки. Ты, видно, забыл кодекс? Что сказано в пункте восьмом шестнадцатого параграфа?

– Присутствие Наставника освобождает ученика от любых действий.

Я изобразил на лице подобие поощрительной улыбки.

– И все-таки, зачем ты испортил экран?

– Он говорил мне, что я должен обязательно вмешиваться. Можно даже кричать, топать ногами, показывать язык, бросаться камнями или зайти внутрь, если не страшно, можно…

– Достаточно!

В золотистой маске на стене замигал зеленый огонек вызова: «Наставник, Наставник, – пропел мелодичный голос, – на уроке верной истории нет ученика шестой ступени под номером двенадцать…»

Я включил обратную связь и объяснил надзирателю, что ученик у меня на воспитательном часе.

Маска на стене потухла.

– Послушай, воспитанник, ты мне должен рассказать все начистоту… иначе…

Ученик поднял голову, и я увидел его упрямое веснушчатое лицо. В глазах не было испуга, наоборот, мелькнуло что-то похожее на усмешку. Нет, этот ученик определенно крепкий орешек. С ним придется повозиться. Он даже не соблюдает форму учтивости.

– Я сказал правду, Наставник. Где дедушка сейчас, я не знаю. Он рассказал мне про живые картинки и подарил ту штуковину.

Мальчик кивнул на штуковину. Она лежала на моем столе. В ее овальном черном зеркальном боку отражалась вся комната.

– Честное слово, я больше не видел его.

– Ты продолжаешь лгать?

В личном досье значилась его школьная кличка: Вруша.

– … ты продолжаешь лгать об этом… об этом дедушке…

Я не мог найти подходящего выражения.

– На курьих ножках… – подсказал ученик вполголоса.

«Может быть, он болен?» – подумал я, но тут же спохватился – случившееся на заднем дворе не оставляло сомнений в реальности виденного и пережитого, а Наставник всегда разумен. Пункт второй, первый параграф…

Двенадцатый молчал. Он упрямо уставился под ноги и продолжал крутить носком сандалетки, словно ввинчивая ее в пол, словно протирая дыру.

– Ты знаешь, что делают с непригодными к обучению?

Он не поднимал головы, но я заметил, как ресницы его дрогнули. Кажется, он испугался.

– Кто твой ученик для порки?

Он ответил тихо, под нос, неразборчиво.

– Повтори громче.

– Ка… двадцать восемь…

Я надавил кнопку вызова, и маска зарделась теплым

светом. Воспитанник прижал ладошки к груди, глаза его потемнели. Кажется, он вот-вот расплачется.

– Уважаемый Наставник, накажите лучше меня. Ка-двадцать восемь здесь ни при чем. Ведь это я встретил дедушку.

– Вот видишь, к чему приводит нелепое упрямство: из-за тебя ученик останется без ужина, а ведь он младше тебя и слабее. Как ты посмотришь ему вечером в глаза?

– Уважаемый Наставник, я вас очень, очень прошу: накажите, пожалуйста, меня… он очень слабый, у него все время болит голова.

– Если бы провинился он – я бы наказал тебя. Или ты думаешь, что правила можно нарушать?

Маска мелодично прозвенела, открылась дверь, и вошел классный надзиратель в кителе с алыми полосами на рукавах.

– Отведите двенадцатого в аудиторию и проследите, чтобы его напарник Ка-двадцать восемь был наказан: я оставляю его без ужина.

Кажется, воспитанник чуть-чуть сжал губы, неужели протест?

Дверь захлопнулась, маска потемнела, и я остался один на один с тревогой. Что за безумные видения гримасничали там, в воздухе? Что все это значит: голос, странный овальный предмет на столе, живая картинка? И при чем здесь воспитанник номер двенадцать?

Выдвинув узкий ящичек с бланками донесений, я тихо провел рукой по плотному ряду карточек. Послышался легкий электрический треск. Вынув оранжевую карточку для сообщений о единичном школьном беспорядке, я быстро заполнил пустые графы, докладывая Директору о том, что дверь на балкон второго этажа, в нарушение приказа, открыта. Расписавшись, я подошел к стене и поднял шторку бланкоприемного ящика. На стальной панели темнела узкая щель. В минуты душевных и служебных запинок она казалась мне брезгливым ртом, ждущим пищи. Просунув бланк, я услышал привычный щелчок регистратора, и, прижав ухо к холодной панели, услышал, как в глубине мягко загудел карточный эскалатор, поднимая рапорт туда, в святая святых, на белый этаж, в кабинет его величества Директора школы верного воспитания. Было что-то завораживающее в этом вкрадчивом шорохе за стеной, в этом мышином шуршании транспортерной ленты, в сквозняке, который сочился из одного из бесчисленных тоннелей пневмопочты. Так я простоял несколько минут, слушая тишину. Чего я ждал? Там не было ничего, кроме пыльной пустоты, в которой бесшумно скользили вверх белые, оранжевые, красные и черные карточки донесений, схваченные стальными пальцами регистраторов.

Что же делать?

Как доложить языком бланков о том страшном, чему я был только что свидетелем?

Вернувшись к столу, я, помедлив, надавил клавиш срочной связи… кабинет Директора ответил привычной надписью: «Пользуйтесь уставной формой».

В поисках подходящей формы я с досадой вернулся к картотеке. Сообщение о непозволительных снах? Разрешение на дополнительную дозу уравнителя? Рапорт о массовом отказе от сна? Донесение о непочтительности? Заявление о неуспеваемости?.. Неужели остается только это?