Блюстители Неба
Шрифт:
– Войди в него, малыш.
Мне, Наставнику,– приказывали!.. Но яркий луч, подобно шпаге, ударил из кармана моего френча прямо в облепленное снегом лицо падающего на меня человека, и его падение превратилось в еле заметное перемещение, а луч штуковины, окрасив его лицо по очереди в алый, синий, лиловый, винно-красный, бледно-лимонный цвета, словно снимал с человека маску за маской, сдирал слой за слоем, как луковую шелуху. Неизвестная сила понесла меня навстречу, и снова пространство шлепнулось на новую грань, и я увидел перед собой Коленкура, который, стоя на коленях, сдирал мокрый снег с моих глаз и кричал, весь в слезах:
– Dieu! Dieu! Qu'avec vous donc, sir?
– … laisser moi…
– L'empereur est mort! –
– Bas les mains, burlesque! *
(* – Боже! Боже! Что с вами, ваше величество? – … Оставьте меня…– Император мертв! – Руки прочь, шут! (фр.))
Из моей груди в глаз Коленкура вонзился божественный луч толщиной с вязальную спицу. Бог не оставил меня. Миллионы солдат ждали моего приказа. Одним мановением руки я мог двинуть свои победоносные армии на любого врага. Они вброд перейдут море от Дувра через ненавистный Па-де-Кале. «Я жив!» Впереди меня ждет железный венец лангобардских королей, венец, которым был коронован еще Карл Великий. «Черт побери, я еще жив, Коленкур!– воскликнул я, выдирая пальцами багровый луч из его правого глаза, и пространство вновь перевернулось.– Но что со мной? У меня будто нет ног…»
Меня подхватили руки свиты и понесли, заслоняя от снега и ветра. О, это было удивительное чувство, я был как червяк в самом центре наисладчайшего яблока, и это яблоко называлось – власть. Мое тело распростерлось над землей, и я повелевал миром: позади были Тулон и Пьемонт, сладкий день победы под Лоди, вечер, когда я понял, что призван влиять на судьбы народов, позади лежали пирамиды Египта и аплодисменты 18-го брюмера, наконец, голова еще помнит тяжесть короны, которая три месяца назад увенчала мои победы… но почему я тогда не чувствую своих ног?
«Я здесь, ничего не бойся, малыш! – сказал вдруг голос (кому? мне? великому императору?!).– Он просто отморозил ноги, и его еще можно спасти. Внимание, мой мальчик, до развилки во времени осталось пять минут…»
Отвратительная и жестокая сила выдернула меня из мундира, из тела императора, из сердцевины восхитительного яблока власти и понесла сквозь туннель в снежной стене в сторону мрачного здания, утонувшего в снежных волнах невдалеке от дороги. Оно было разрезано все тем же всемогущим лучом штуковины так, что я разом видел его потроха, его сечение, безлюдные переходы, кельи с распятиями, трапезные. Могучая рука придвинула меня вплотную к человеку в черном, который неподвижно стоял у окна. Я буквально навис над его плечом, за его жирным затылком в коротких волосках, тронутых сединой. Я был острием мыслящего луча… впрочем, я уже был сам тем человеком в черном и – о чертовщина! – я уже пучил из этого черепа водянистые глаза, глядя через мутное окно туда, где у запертой наглухо двери монастыря прыгала, как стая обезьян на снегу, в пурге и бешено колотила в запоры пьяная ватага дикарей: уланы и пара гвардейцев в странных камзолах из алого бархата, расшитых золотыми пчелами. Один из ватаги – мордастый улан в парадной кирасе – достал револьвер и, подышав на холодный курок, стал палить по окнам, что-то выкрикивая и указывая рукой назад, туда, где к воротам несли на руках… меня, императора французов Наполеона I.
Буря чувств захлестнула мой мозг.
«Ну вот, мой мальчик, пора. Решай… если настоятель откроет дверь – император спасен, если нет – то спустя два дня ему отрежут обе почерневшие ступни и история пойдет другим путем…»
– Отец Клод!
Я с трудом оторвал взор от тела, распростертого
Вбежавший в кабинет отец Жак испуганно доложил о том, что у двери рвется в монастырь орава французов, что, если верить их пьяным крикам, среди них король, что они погибают в ужасной пурге.
– Что делать, ваше степенство?
Его страх вернул мне силы, и, разжав зубы, я воскликнул на какой-то тарабарщине:
– Vive l'empereur! Откройте немедленно. Я сам окажу ему помощь. Al? a jacta est! *(– Да здравствует император!.. Жребий брошен (лат.).)
– Открыть? – выпучил глаза Жак.– Но, ваше степенство, недалеко постоялый двор, пусть эта напасть минует святую обитель.
«Открыть? – спросил голос и, помолчав, добавил: – Что ж, значит, наши опасения не имеют значения. Открой, мой мальчик, это твое право, право Архонта».
И вновь мир сделал очередной кувырок, и в страшных мучениях я раздвоился, одновременно сбегая вниз за отцом Жаком по узким ступеням в трапезную и одновременно качаясь на верных руках свиты, которая в панике и слезах несла меня в мрачное помещение, и я следил, как плывет в вышине закопченный вечностью потолок. Там клубились в пушечных облаках артиллерийского штурма мои победы.
Я встал и не почувствовал своих ног. Шатаясь, опять повалился на руки: меня понесли к креслу. Мой верный Маршан попытался снять любимый мундир гвардейских егерей, я перестал сопротивляться: и только вид подползающего монаха привел снова меня в чувство. Смертные не должны видеть мук на лице Директора вселенной – я пнул сапогом, пытаясь попасть ему в грудь, но цепкий отец-настоятель уцепился за правый сапог, крича:
– Ваше величество, вы обморозили ноги. Дайте мне нож, надо разрезать сапоги… господа генералы, ради бога, нож!
– Сир,– наседал Коленкур,– вы должны спасти себя ради Франции.
Я махнул рукой, процедив сквозь зубы:
– О, trouve toujours plus de moine que de raison…* (– Монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).)
В свите еще нашлось несколько трезвых голов, сумевших оценить мой юмор даже в столь роковую минуту.
Мне протянули нож; я со страхом глядел на нож в руках монаха; нож легко распорол прекрасную кожу на голенищах.
– Жак, воды. Теплой воды, Жак!
«Он спасен»,– сказал голос, и я – Наставник – больно упал коленями на землю в заднем дворике школы Правильного воспитания… боже, я был всего лишь жалким наставником седьмой степени… Жестокая сила вышвырнула меня из сладкого яблока власти… Я услышал звонок об окончании большой перемены… там, в снежной бездне, осталась моя армия, моя слава, моя великая судьба… кажется, на мои глаза навернулись слезы – я не хотел жить здесь, под этим вечным небом, на котором равнодушно пылали два бессмертных солнца – голубая альфа и красная бета.
Глава третья
Ночью бессонница подняла меня с постели и, одевшись,– форма показалась впервые мне жалкой,– я прошел из служебных помещений для наставников в школьный корпус.
В гулких пустых коридорах лампы вспыхивали по мере моего приближения и гасли сзади. Из приоткрытых классных дверей сочился черный мрак. За стеклами стен стояла густая непроглядная ночь, и, только прижавшись лицом к холодной поверхности, я различал в вышине холодный идеальный круг созвездия Белого Пса. С тех пор как два столетия назад был принят закон о запрещении космических полетов, вселенная перестала нас интересовать, и все же, все же этот звездный круг чаще других созвездий манил взгляд обещанием каких-то великих тайн.