Чтение онлайн

Я впервые за несколько лет взял в руки треугольный бланк донесения о чрезвычайном беспорядке, грозящем хаосом. Я не помнил ни одного случая подобного рапорта. Как прореагирует его величество на подобное донесение? Нет, нет, спешить не стоит! Нельзя, чтобы на таком бланке стояла моя подпись, в любом случае она грозит личными осложнениями. Я должен разобраться во всем самостоятельно, искоренить аномалию и подать рапорт на привычном белом бланке незначительных происшествий.

– Миссис Ка, вам звонит врач, – пропела маска.

– Черт возьми, – воскликнул я, – когда исправят эту глупую машину!

– Извините, Наставник,– прозвенел металлический голос,– смена сообщений. Надзиратель докладывает: двенадцатый воспитанник вернулся на урок верной истории.

… Странный мальчик этот воспитанник. Я закрыл глаза, и его досье послушно поплыло на обратной стороне век. Текст из условных значков-иероглифов:

имя – Мену. 12 лет. Инкубатор: прочерк. Родители неизвестны. Обнаружен патрулем по адресу: Пентелла, ООЖ, сектор 6. Решением совета нравственного лицезрения направлен для воспитания в Правильную школу. Психика: ненормален. Возбудим. Требует специального внимания и обучения по программе искоренения. Упрям. Скрытен. Общественно опасен. Постоянный контроль. Рекомендации: никаких рекомендаций. После успешного обучения пригоден только для профессий по дополнительному списку. Дополнение: при отсутствии положительных итогов рекомендуется десятилетний анабиоз.

Воспитанник Мену уже дважды подвергался этой крайней мере – гумации, – о чем он, конечно, не подозревал… если учесть эти годы, проведенные в состоянии абсолютного сна, то выходит, что двенадцатилетний мальчик – мой сверстник. Когда патруль обнаружил незаконнорожденного младенца в одном из притонов Пентеллы, я родился на свет в государственном инкубатории.

Глухие слухи о воспитательном анабиозе бродили среди учеников Правильной школы, и хотя их должно было пресечь, мы – наставники – смотрели на слухи сквозь пальцы: они помогали поддерживать страх.

С самого начала курса двенадцатый внушал мне серьезные опасения: несмотря на то, что в школе треть детей составляли именно дети, зачатые преступниками помимо госинкубаториев, он был единственным, у кого аномалии в психике были выражены настолько ярко, он был единственный, кому сами дети дали кличку – Вруша. Да и сам факт анабиоза продолжительностью в двадцать лет был достаточно красноречив: двенадцатый практически не поддавался воспитанию. Так, в дортуаре именно на его кровати под подушкой смотритель обнаружил портрет легендарного мореплавателя Красного столетия Эрона Тети, вырванный из учебника, – и то и другое было строжайше запрещено. Так, именно он – двенадцатый – был задержан за воротами школы. Беглец направлялся в город! Не раз и не два на мой стол поступали бланки надзирателя дортуара, в которых тот рапортовал о фантастических россказнях Мену ученикам перед сном. Например, в последнем рапорте было записано о том, что двенадцатый якобы видел за окном спальни парящего в небе бородатого мужчину с крыльями за спиной, в зеленой шляпе, а вместо ботинок у неизвестного из-под брюк торчали птичьи лапы… Подобные склонности к фантазиям, к опасной чепухе были тревожными сигналами о том, что методы правильного воспитания малоэффективны. Я даже пошел на отклонение от правил и, в целях правильного искоренения, выбрал для Мену мальчиком для порки самого тихого, тщедушного и хилого ученика из младшего класса под номером К-28. Они были дружны с двенадцатым, и постоянные наказания послушного и ни в чем не виновного мальчика должны были дать нужное направление процессу перевоспитания. И действительно, Мену стал заметно тише, а может быть, более скрытным. Я подозревал, что он просто пережидает, затаился, и оказался прав – неизбежное случилось. Это произошло на прошлой неделе: на моем столе вспыхнул огонек срочной связи и сигнальная маска пропела голосом туалетного смотрителя, что мой воспитанник двенадцатый занимается чем-то страшным. Из сбивчивой речи ничего нельзя было понять, кроме того, что нарушители собрались на большой перемене в туалете на третьем этаже. Я поспешно вышел из кабинета и поднялся по лестнице наверх: лифт, как всегда, не работал, несмотря на все рапорты… я еще надеялся, что смотритель ошибся, и, увидев притихшую толпу учеников, осторожно подкрался поближе, заглянул через головы и обомлел. Вокруг Мену – а это был именно он, я хорошо разглядел номер на спине его формы – кружились в воздухе и опадали, лопаясь, на пол странные разноцветные фигурки. Нечто похожее на лепные мыльные пузыри, пустые внутри, но не круглые, а видом похожие то на цветы, то на вилки, то просто на капли разных цветов: красные, белые, черные с алыми полосками. Все эти фигуры выплывали – я не мог подобрать более точного слова – из непонятной штуковины, которую двенадцатый держал в руках высоко над головой. Я обрушился на него, забыв в гневе о правилах общений с учащимися. Зрители бросились врассыпную, а Мену покорно положил на мою ладонь тяжелую металлическую на ощупь штуковину – нечто похожее на портсигар, на плоскую пластинку, на электрозажигалку, черт знает на что, одним словом. В тот момент, когда предмет оказался в моей руке, он еще несколько

секунд менял свою форму, словно был из резины, пока окончательно не замер в очертаниях овального куриного яйца, только сплюснутого с одной стороны, как раз там, где в абсолютной черноте светилась крохотная точка размером с булавочный укол. Из точки в этот миг выдавливался, как из тубы, некий пузырь, уходящий в глубь предмета светящейся волосяной нитью, но вдруг погас и лопнул. Я был потрясен. Двенадцатый заметно напуган. Мы оба молчали: он был явно не в состоянии говорить, а я не хотел, чтобы меня слышал туалетный надзиратель, скрытно дежуривший за экраном, который, разумеется, имел с виду облик обшарпанной стены, кое-где исцарапанной рисунками и даже неприличными надписями, хотя о покраске стены речь шла уже на нескольких педсоветах подряд.

В коридоре я потребовал объяснений и узнал в высшей степени странную историю о том, что якобы двенадцатого здесь, в нашей школе, нашел некий дедушка… на курьих ножках, да-да, я переспросил, мне показалось, что я ослышался. Этот самый дедушка на куриных лапах открыл без всяких ключей запертую дверь на третьем этаже и показал на дворе разные живые картинки, объяснил, что Вруша – так он его называл, словно уже знал,– должен играть в эти самые картинки и, если ему что-нибудь в них не понравится, переделывать по своему желанию как захочет. На прощанье он подарил эту самую штуковину и исчез. Если бы не сам предмет, от которого холодела моя собственная рука, я бы немедленно отправил двенадцатого в изолятор и поставил вопрос о необходимости нового анабиоза, но… но она лежит передо мной на письменном столе между микротелефоном и настольным календарем. Отбрасывает короткую тень на потертый ворс зеленого сукна… холодная, стальная на ощупь и резиновая на вид, страшная загадочная штука… на ее чернильной поверхности горит ослепительная точка, да отражается там же, как в кривом зеркале, весь кабинет: круглое окно во всю стену, зеленая полоска стола и я сам, похожий на светлый сучок размером меньше ногтя.

– Доброе утро, миссис Ка.

– Доброе утро, Наставник. – Миссис Ка холодно кивнула и приложила к лицу голубую масочку наилучшего расположения.

Я успел заметить, что длинная ручка маски по-прежнему сломана и обе половинки перемотаны в месте разлома липкой лентой. Эта неопрятность не могла не повредить ей в глазах учеников.

– Вы, как всегда, самый первый,– продолжила она и, перехватив мой взгляд, ловко скатала масочку вокруг ручки и поспешно спрятала в золотистый футляр на груди.

Я сделал вид, что не заметил ее торопливости.

В зале тихо и пусто. Только один информатор в углу вяло жужжит, постукивая железными стебельками буквочек по мягкому диску.

– Миссис Ка, мне нужна вечерняя информация об ученике шестой ступени под двенадцатым номером.

Надзирательница удивленно стянула шнурочки бровей к переносице.

– Опять двенадцатый? – Ее глупое лицо вытянулось. – Боюсь, что его величество господин Директор отправит его все-таки на гумацию.

– Не будем спешить с выводами, миссис Ка. Мы обязаны перевоспитывать, а не уничтожать.

Порывшись в картотеке, она чересчур медленно извлекла из ячейки гибкую пластинку и слишком торжественно протянула в мою сторону. В подобные короткие встречи она всегда старалась подчеркнуть важность именно своей работы, глупая, претенциозная регистраторша седьмого подкласса… Осторожно взяв в пальцы мягкий диск, я прошел в темную кабинку для прослушивания, включил свет, плотно закрыл звуконепроницаемую дверь и опустил пластинку в вертикальную прорезь. Загорелся тусклый огонек на пульте, и я услышал два голоса. Точнее, два шепота. Говорили Мену и мальчик для порки К-28.

– Ити, ты спишь?

– Нет. Тс-сс… Сейчас придет надзирательница.

– Возьми.

– Что это?

– Завтрак. Я оставил тебе пакет с бутербродами.

– Спасибо, Мену.

– Ты ешь быстрей, пока никого нет. Правда, с кофе не вышло.

– Что-то не хочется. Ешь сам.

– Нет, это тебе.

– А за что меня наказали?

– Наставник караулит дедушку.

– Того на курьих ножках?

– Да, Ити.

– А ты веришь, что он вернется?

– Не знаю. Я и видел-то его один раз. Он обещал навестить, но не приходит.

– А ты не врешь, Вруша?

– А ты видел штуковину?

– Видел… здорово она вытворяет.

– Да, Ити, классная вещь. Если дедушка придет – я попрошу новую. – Тихо… слышишь шаги?

– Нет, тебе показалось. Ешь давай, ты же слабый.

– Да, я слабый, а вот ты сильный, Мену. Наставник сказал, что меня переведут в больницу.

– Зачем?

– Не знаю… я боюсь, Мену, они усыпят меня.

– Не хнычь, плакса!

– … а когда я проснусь – ты уже умрешь, и все будет другое.