Чтение онлайн

– А этот Аристархов никогда к тебе не обращался с просьбой насчет картин?

– Он-то обращался, – поморщился Гарик, – да только я не откликнулся. Не люблю я, знаешь, когда студентов обирают. Заплати человеку нормально за работу, а потом делай с копиями что хочешь. А он, Аристархов-то, норовит даром все получить. Так что я его послал подальше. А сделать он мне ничего не может – я же теперь свободный художник. С тем и ушел «AAA», как его студенты называют.

Надежда поскорее распрощалась с Гариком, условившись созвониться завтра.

Аркадий Западло вторично пришел в себя. С испугом оглядевшись и увидев в постели рядом с собой спящую богатырским сном рыжеволосую объемистую

незнакомку, он тихонько выбрался из кровати, собрал по углам комнаты свою одежду и, крадучись, двинулся к двери. Женщина в постели перевернулась на другой бок и оглушительно всхрапнула. Аркадий вылетел из квартиры как ошпаренный. На улице он перевел дух и огляделся. Оказалось, что он совсем недалеко от Новочеркасского проспекта и «Валтасаровых Чертогов». Добравшись до мастерской, Аркадий испытал двойственное чувство: с одной стороны, он с облегчением отбросил от себя мучительные воспоминания о рыхлом и веснушчатом теле, сонно ворочающемся среди смятых простыней и тревожную мысль: «Неужели я вчера с ней… Это до чего же я допился…» С другой стороны, в мастерской все было в таком виде, что он сразу подумал об ограблении. Правда, на первый взгляд, ничего не пропало, все было только раскидано и перевернуто вверх дном. Посредине мастерской валялся кот, напоминавший сильно поношенную меховую шапку. Аркадий присмотрелся к нему и пожалел беднягу: кот спал тяжелым пьяным сном, и его мучили кошмары. Однако, раскручивая назад постепенно проявляющуюся киноленту своих воспоминаний, Аркадий вспомнил, зачем он брал у Рудика ключи от мастерской: у него было два заказа… И ведь он их выполнил… В памяти всплыли холсты с гусями. Их было два. Где же они? Неужели грабители, которые устроили погром в «Валтасаровых Чертогах», охотились за стаями гусей и утащили их из мастерской?

Прижавшись мучительно ноющим лбом к холодному стеклу, Аркадий пытался восстановить в памяти события минувших суток. Наконец он вспомнил свой разговор с рыжим Толяном… Он назвал ему адрес мастерской… значит, Толян забрал одну стаю гусей. Неужели это он устроил во время своего посещения такой погром? Ну и ну! Хотя от этих отморозков всего можно ожидать – никакой культуры… Однако где же второе «Утро на птицеферме»?

Аркадий еще раз обошел мастерскую и наконец нашел среди живописно разбросанного хлама опрокинутый мольберт и на нем искомую картину. Облегченно вздохнув, художник придал мольберту исходное вертикальное положение и с гордостью взглянул на дело своих рук. Гуси были как живые, казалось, «Валтасаровы Чертоги» наполнились их жизнерадостным гоготом.

Аркадий наклонил голову набок и еще раз вгляделся в картину. Что-то в ней было не так… Толян должен был забрать правый холст… а это какой же? Гуси смотрят налево… Черт, где же стояла эта картина справа или слева? В голове все путалось, мучило тяжелое похмелье, да и вообще Аркадий не отличался хорошей памятью и отточенным интеллектом. Отчаявшись вспомнить точное расположение картин, он махнул рукой, решив, что Толян взял ту картину, которую надо, – ведь он-то был не с похмелья.

Придя к такому выводу и окончательно успокоившись, Аркадий начал потихоньку наводить в мастерской порядок, чтобы братья-художники, вернувшись в свои хоромы, не пришли в ужас и не выгнали его. В самый разгар генеральной приборки, мучительная трудоемкость которой усугублялась головной болью и прочими прелестями похмелья, в дверь мастерской позвонили. Страдающему Аркадию всякий звук казался непереносимо громким, а от дверного звонка даже кот Пиня проснулся и подскочил как ужаленный – видимо, его похмелье было столь же мучительным. Оба – человек и кот – из последних сил потащились к двери, чтобы прекратить это издевательство – то есть неумолкающее дребезжание старого дверного звонка. Открыв дверь, они увидели на пороге маленькую старушонку с личиком сморщенным, как печеное

яблочко, но при этом исполненным крайнего неодобрения и даже суровости.

– Здравштвуйте, голубшики! – прошамкала старушенция. – Вы што же это уштраиваете? – обращалась она при этом одинаково к человеку и коту.

Кот, почувствовав некоторый моральный дискомфорт, прижался к ноге Аркадия и задрал хвост трубой.

– Тебе чего, бабуля надо? – обиделся Аркадий, надо же, приходит к людям без приглашения, да еще сердитая такая. Тебе, бабка, подать, что ли?

– Ты сам скоро будешь милоштыню прошить! – озлилась старуха. – Тебе Андрон Аскольдыч когда велел работу принешти?

– Ой, мать честная! – хлопнул Аркадий себя по лбу. – Сегодня какой день-то?

– Вошкрешенье, – сурово прошамкала Лизаветишна.

– Ой, прости, бабуля, – засуетился художник, – совсем запамятовал… готова она, работа-то, давно готова, забыл только, что с утра обещал принести… Так ты, бабуля, сама, что ли, заберешь?

– Да уж, коли до тебя, бешкультурника, добралась, так придется шамой забрать. Гоняешь только штарого человека!

Аркадий торопливо упаковал в чистую холстину оставшихся гусей, вручил сердитой старухе и с явным облегчением захлопнул за ней дверь мастерской.

Надо сказать, на морде кота Пинтуриккио тоже отчетливо было написано облегчение.

Толян Рыжий ввалился в бильярдную, махнув рукой бойцу на входе, и прошел в кабинет Штабеля.

– Вот, приволок твою картину, – положил он холст перед шефом и коротко хохотнул: – Гуси-гуси, га-га-га!

Тихо сидевший в сторонке Эрлих подошел к столу, поднял холст и взглянул на его обратную сторону. Лицо его вытянулось.

– Сергей! – сказал Семен Борисович. – Зачем вам нужна эта дрянь? Что притащил этот рыжий недоумок?

– А в чем дело? – насторожился Штабель.

Сергей, вы меня извините, может быть, я лезу не в свои дела, но я даже оттуда, из уголка, где я себе тихо сидел, увидел, что это совершенно другой холст. Это очень хороший добротный холст, вы таки думаете, что у Шагала в его Витебске было что-нибудь такое? Так нет, вы не поверите, на какой дряни он работал! И из этой дряни он делал замечательные картины! А здесь я очень опасаюсь, что на этом отличном холсте кто-то намалевал неописуемую дрянь. Я вам скажу: я ведь на ваших глазах осматривал Шагала перед тем, как ваш рыжий профессор, – Эрлих покосился на растерянно мнущегося в стороне Толяна, – потащил его в косметический салон для нанесения грима. Так вы же знаете, что если я уже держал в руках холст, так я запомню на нем каждый узелок. И я вам ответственно говорю: холст не тот…

– Семен, я уже понял, – остановил разговорчивого Эрлиха Штабель, – можешь не продолжать – ты уже все сказал.

Затем он резко развернулся и рявкнул на Толяна, удивленно хлопавшего рыжими ресницами:

– Ты, козлище недоделанный! Что ты приволок, погань вислоухая! Ты хоть понимаешь, что вся твоя поганая жизнь стоит дешевле, чем картина, которую ты прошляпил?

Толян, от страха почти потерявший голос, еле слышно проблеял:

– Это все художник, мать его… мазила чертов, подсунул подлянку. Пережрался, алкаш дерьмовый и спьяну не то подсунул. То-то он сказал взять правую картину, а там всего одна оставалась…

Ты думаешь, мне интересно, что ты сейчас лопочешь? Ты этот базар оставь для прокурора! Он тебя, может, и послушает, ему за это деньги платят. А я тебя, мразь рыжая, живого сожру! Бери эту мазню и отправляйся туда, откуда пришел! Без картины не возвращайся. Что ты будешь делать – мне до фени. Все!

Штабель отвернулся от Толяна, делая вид, что больше его не видит. Рыжий схватил в охапку «Утро на птицеферме» и ретировался со всей возможной скоростью. Выскочив из бильярдной, он прыгнул за руль своей потрепанной «девятки» и помчался на Новочеркасский.