Чтение онлайн

— Ладно, — Полину уговаривать не было нужды, она знала, кто такие извращенцы и, если милицию боялась, то их — ненавидела всеми фибрами поруганной души.

На месяц судьба соединила две беспризорные жизни — Полинину и Митькину. Спали на изъеденном молью ковре, согретом трубами теплотрассы, кормились податями жалостливых прохожих. Особенно сытно поесть удавалось у ресторана "Черное золото", в котором банкетничали богатые нефтяники. Они оставляли щедрые чаевые, и хозяину не было нужды пичкать отбросами своих зажравшихся собак. Его собаки хавали "Педи-гри", компетентный в еде Митрий хвалил эту Гри — очень вяленое мясо напоминает. Два больших глубоких таза с кусками разнокалиберной недоеденности выставляли на внутреннем дворике. За пять секунд тазы пустели, не успев

даже остыть. Но счастье отобедать у "Черного золота" было редким, детей гоняли взрослые бомжи. Полина с Митькой не унывали, ведь нормальные люди тоже в ресторан нечасто ходят. По праздникам, да в день зарплаты…

— Когда вырасту, поваром буду, — мечтал Митька. — И пайка готовая, и бабки лопатой.

— На повара учиться надо.

— А я коком на какое-нибудь судно устроюсь. Там и выучусь, можа и в загранке побываю…

Дядя Федя, хахаль Митиной мамки, плавал на судне за границу. Последний раз уплыл в Анголу. Открытку им прислал из Луанды. Но не приплыл назад — его убили, потому что он служил морским десантником и носил черный берет. Перед сном Митя любил рассказывать, как это случилось и каждый раз у него выходило по-новому, скоропостижная смерть Фёдора плотно обросла замысловатыми легендами. Конечно, он больше выдумывал, но одно было правдой: после гибели десантника мать Митьки спилась, а теперешние её хахали хвастали топором и кулаками вместо героической биографии.

— Чтоб они поздыхали все, козлы! — в сердцах жалел мать блудный сын.

Два раза они ходили за едой на кладбище. Отправлялись туда в сумерки с субботы на воскресенье. У Митяя и здесь всё было схвачено — и лаз в заборе, и тропка к нужным могилкам. Он выверенно ориентировался по крестам и ангелам безо всяких зарубок на деревьях.

— Суда иди, да под ноги смотри, раззява! Тут девчонку два месяца обратно схоронили, так часто навещают. Конфетки, яблочки кладут. Ты обери, вы девчонки сласти любите, а я вон туда пойду, к деду под крестом. Там хлеб покрошен.

У свежих могилок Митяй крутился особенно тщательно, любил трофеи не по возрасту — сразу после похорон или на дни — девятый и сороковой — близкие умерших оставляли стаканчик с водкой, накрытый чёрствой корочкой, иногда сигарету рядом с оплавленной свечой.

— Покойнику водка ни к чему, это родственники тешатся. А мне в самый раз согреться! — авторитетно заявлял Полинин спутник. Но уважение к тем, с чьей смертью пока не смирились, старался блюсти: не топтал свежевскопанную землю, опрокинув стакан в рот, аккуратно ставил на место, хлебом занюхивал хмельную горечь, но принципиально не ел. Полина соглашалась, пусть родные думают, что выпить приходила душа покинувшего их человека.

Свободная жизнь закончилась внезапно. В конце августа резко похолодало, вылезать из подвала с теплой насиженной трубы стало совсем неохота, но место жительства рано или поздно пришлось бы менять — их с Митрием пару раз заприметил дворник и матом предупредил, что на зиму подвал заколотят. "Чтоб не шляндались тут всякие и тепло не выпускали." Дети разделили обязанности: Митя прочесывал другие подвалы, а Поля добывала пропитание. Когда она была маленькой, мама Лида рассказывала ей о пищевой ценности различных продуктов — чем можно быстрее наесться, проще говоря. В число таких продуктов входил шоколад, его плитки спасали солдат от голода во время войны, их брали с собой экспедиции на Северный полюс. Кроме того, в шоколаде есть волшебный порошок счастья, он поднимает настроение. Только плитка должна быть обязательно тёмной и горьковатой на вкус. "Другие — химия", — добавляла мама.

Сейчас Полина, вспомнив мамины слова, прямиком направилась в большой и единственный магазин самообслуживания в самом центре города, красиво именуемый "Супермаркет". Он был не только новым и красивым, но и удобным для определённых манипуляций с карманами. Своими, конечно же, своими, у неё рука не поднимется шарить по чужим! А если с широкой полки и пропадёт две шоколадки, разве от магазинщиков убудет? Раньше у неё получались эти трюки, но сегодня что-то не заладилось. У кассы сработала сигнализация, пронюхала, гадина, штрих-код на шоколадках, спрятанных

под полой тонкой болоньевой курточки. Запоздало обругала себя за жадность: чтобы не тягаться сюда опять, запаслась шоколадом впрок. Как там болтают? Жадность фраера сгубила. Нет, Полина не фраер, она — грязная, голодная девочка-подросток. Чья-то здоровенная волосатая ручища впилась в рукав, но удара не последовало. "Куда спешишь, дарагая? Ох уж эти дети! — одновременно со звуками странного голоса другая рука проникла к ней за пазуху и извлекла две импортные плитки "Фазер" с изюмом и орехами (три высококалорийных продукта в одном — ну неужели она плохая хозяйка?). — Пробейте с остальным, это дочка моя, вечно торопится…"

На выходе из магазина рука отцепилась. Первой мыслью было — бежать, но любопытство пересилило. Одним глазком взглянув на спасителя, она застыла, парализованная страхом. Огромный дядька в расстёгнутом дорогом пальто навис над ней и смотрел очень уж строго. Пушистый свитер лопался на толстом животе, а горбатый орлиный нос разоблачал нерусскую национальность.

— Тебе кто-нибудь говорил, дарагая, что воровать плохо? Почему молчишь?

Полина не проронила ни слова.

— Когда ты последний раз мылась? Кто твои родители?

Он слегка тряхнул её за костлявое плечико:

— Не молчи, докажи дяде Георгию, что умеешь говорить.

И она решилась бескровными губами слово молвить:

— Скажите, пожалуйста, вы не извращенец?

— Что?!! — теперь он превратился в соляной столб. Но вскоре ожил. Сначала погрузил толстую пятерню в черную с проседью бороду, потом качнулся раза три, с носка на пятку и с пятки на носок. Затем наклонился к её лицу близко-близко: — Я не извращенец, девочка. Я — грузин. У меня есть мать, жена и две дочери. Я никогда не был извращенцем и не буду. Ты мне веришь? — Полина кивнула. Он погладил тёмные спутанные волосы и улыбнулся по-доброму. — Где ты живёшь, я отвезу тебя домой.

— В подвале дома номер двадцать три на улице Первомайской…

— А чем занимаются твои родители?

— Они утонули в полынье.

— Но кто-то из родных у тебя есть?

— Нет.

Дядя Георгий усадил девочку на заднее сиденье вместительной иномарки, сам сел рядом с шофером:

— Всё, Валера. Вези нас домой. Я устал, а Тамрико приготовила на ужин чахохбили, — и подмигнул широкой щекой Полине, — ручаюсь, ты никогда такого не кушала. Пальчики оближешь!

10.

Дописав последнюю страницу, Инна вывела на титульном листе крупными буквами давно придуманное название: "Белый жемчуг на черном бархате". Всё. Дело сделано, пухлая рукопись срослась с жизнью намертво. Надо рубить швартовы и отпускать её в свободное плавание. О том, что какой-нибудь издатель заинтересуется и выпустит книгу на свой страх и риск, Инна даже мечтать боялась. Не говоря уж о гонораре! Она реально смотрела на вещи: тираж может не разойтись и убытки покрывать будет некому. Оставалось рассчитывать на собственные скромные возможности и кой-какие сбережения, накопленные во времена фанфар и подиумов. Слава богу, за ней сохранилось место спецкора в газете и гарантированная заработная плата. Благодаря журналистской смекалке плюс лояльности редакционного руководства, Инна, дефилируя в сногсшибательных нарядах перед обалдевшей публикой, мысленно сочиняла статьи, чтобы затем посылать их в рубрику "Мир моды" родной газеты. Мода не чужда людям всех возрастов — а тут новости из первых рук и пишет местная журналистка-"манекенщица", это вдвойне интересно. Инна сто раз поблагодарила небо за предприимчивость Полины Бодло, создававшей не только эксклюзивные коллекции, но и целые серии одежды прет-а-порте, то есть для всеобщего употребления. Употреблялись они на ура, их было за что хвалить, и Инна восхваляла. В первую очередь — за оригинальность, носкость, удобство. Нестабильность модных течений на пересечении последних десятилетий двадцатого века, метания от роскоши и буйства красок к минимализму, сдобренному унисексом, обошли творения Бодло, которые стояли себе в сторонке, пленяя поклонников своей этнической первозданностью.