Яконур
Шрифт:
Он стал вторым членом семьи.
…Светлана — с отчаянием:
— Не растворяется что-то, как это делать…
— Тереть и бить, — спокойно сказал завлаб, — бить и тереть. Да получше, да подольше.
Кабинет завлаба постепенно наполнялся молодыми людьми.
Конечно, Лена не собиралась обидеть его… Никак это не было против него направлено… Просто — так уж она все воспринимала… Она поступала по-своему естественно, да, она делала нечто для нее само собой разумеющееся…
Но неужели она не понимала?
Раньше
Теперь все это выглядело иначе.
Ну неужели, неужели она не могла понять!..
…Завлаб сидел за своим столом, перед ним на разномастных стульях расположились его сотрудники; завлаб неторопливо вел совещание, сверяясь с листочком, лежавшим у него на краю стола. Одновременно он занимался мухами. Пола белого халата была откинута; карман брюк оттопыривался, туда были натолканы пробирки, завлаб их грел собственной ногой. Не переставая говорить, он посматривал в микроскоп — сортировал мух. Вынимал из кармана пробирки, не глядя, открывал; упаковывал туда отобранные пары.
— Одни самцы! Веня жалуется, что мухи у него не размножаются. Откуда же чему взяться…
Яков Фомич подождал, пока все разошлись.
Стали прощаться.
Перебил телефон, — Светлана, не спрашивая у завлаба, передала ему трубку.
— Ну хорошо, пусть будут французские духи… — сказал завлаб.
Светлана:
— Буквально обо всем мама должна заботиться!
— Ну, если нет хороших духов, пусть другое, купи другое…
— Это ему нужно идти сегодня на день рождения!
— Откуда я знаю, мама, что покупают молоденькой девушке…
— Можно бы и знать уже!
— Ну, если это не для девушки, купи что-нибудь для девушки…
— Имениннице не позавидуешь, правда?
— И еще, мамуль, хорошо бы цветы…
— Какой прогресс!
— Ну посмотри, может, они выросли все же где-нибудь…
Завлаб проводил Якова Фомича.
Шли по коридору, завлаб говорил:
— Вообще-то есть уже существенные результаты по части мозга. Кто-то там на что-то воздействовал, чего-то, кажется, вводил, и белка этого в мозге увеличивалось или убывало…
У выхода завлаб сказал:
— Ну, а мне сейчас — на ковер. Спросят, почему не явился заседать, — скажу, в самом деле, что-то с памятью… Белка вашего не хватает… Черт! Чтобы поработать, приходится брать отпуск!
…Яков Фомич отдал вахтеру пропуск, вышел.
Еще и эта легкость, с которой все делается… Эта лихость…
Бутылка коньяку!
Хромосома.
Как все буднично, как просто…
Да, Никола — «за стандартизацию масштаба, правда, пришлось некоторыми подробностями пожертвовать»…
Но эти уже дальше, чем Никола.
И здесь — радиация, опять радиация!
Мама еще его опекает…
Этот разговор о духах…
Молодая, нарядная водоросль стояла в тишине, смотрела, как
Я вижу ее. Она высокая и яркая. Ее хорошо видно под тихой прозрачной водой.
Время от времени плавное перемещение воды колеблет ее, и тогда она вступает в медленное, сложное движение, и другие, все, что рядом с ней, каждая из них, также начинают медленное, сложное движение, и кажется, словно это изумрудно-зеленые живые токи неспешно восходят, стремятся по водорослям: ото дна ввысь, к поверхности Яконура.
Принесли чай.
Человек с длинными, совершенно седыми волосами предложил перейти за столик в углу его кабинета. Сели один напротив другого.
Тишина в кабинете, тихая улица за окнами. Чаинки взметнулись, поднялись беспокойным облаком; затем вошли в поток, выстроились по окружности; собрались над центром донышка, спланировали на него.
Свирский понимал, что могло означать это приглашение к человеку с длинными, совершенно седыми волосами.
Сидел выпрямившись, как всегда.
Отпил глоток чаю; положил ногу на ногу, ладонями обхватил колено. Приготовился выслушивать вопросы.
У Свирского загорелое румяное лицо, загорелая лысина. Красивые серые глаза. Одет безупречно. Моложавость в его лице, в глазах, в его фигуре, в том, как он сидит. Моложавость, энергия, бодрость. Многие не угадали бы ни его возраста, ни профессии; обычно говорят, что ему нет пятидесяти, и принимают его за режиссера, он и вправду похож на известного театрального режиссера.
Итак, Свирский приготовился слушать.
Руки — на колене.
— Расскажите, как было дело, — начал человек с длинными, совершенно седыми волосами. — Что за контакты были с главком?
Да, этого вопроса Свирский и ожидал.
Его пальцы разогнулись; затем снова обхватили колено.
Рассказал: к нему обращались, просили дать заключение; он поручил институту соответствующего профиля; работу выполнили и сдали…
Пальцы опять разомкнулись и затем опять обхватили колено.
Снова, значит, выступать ему в привычной, но нелюбимой роли. Привычно нелюбимой, — пожалуй, и это будет правильно…
Что думает о нем человек с длинными, совершенно седыми волосами?
Когда-то у Свирского были три модели самого себя. В одной он собрал и выстроил, каким он должен быть, в его тогдашнем понимании, и каких поступков для этого ему надлежит придерживаться. Во второй он был тем, кем он был в действительности, — по его представлениям. Третья модель являла собою отражение того, что, по его мнению, о нем думали и каким его видели другие.