Чтение онлайн

– Прибывает, проклятая.Но, похоже, потише.

– Может, не дойдёт?

Пожимаю плечами. Беру бутерброд и нехотя жую. Леонидов следует моему примеру. Открываю термос. Молодца, Ирина Тимофеевна, кофеварку освоила. Это не растворимая бурда, а хорошо заваренный кофе. Не из джезвы, конечно, но... С удовольствием делаю маленькие глоточки между затяжками сигаретой. Вот они, радости жизни, а ты канючил!

Никогда не впадайте в панику, раньше времени (и позже не впадайте, панике в наших рядах не место). Когда от наших ног до кромки воды оставалось метра три, подъём воды прекратился.

Мы выждали некоторое время. Нет, граница между тёмной водой и белым снегом не сдвинулась к нам ни на сантиметр.

– Слава тебе, Господи,- вырывается у Леонидова.

– Явил Боженька свою милость,- бормочет Василич.

– Бог с нами и за нас,- присоединяюсь я.

И все трое, без всякого ёрничанья, вполне серьёзно, троекратно крестимся.

– Ну, что, православные, потоп, кажется, отменяется.

Смотрю на часы - начало седьмого. Ночная темень начинает потихоньку рассеиваться. То тёмное, что узрел во тьме Василич, по-моему, к нам приблизилось. И лучи сразу трёх фонарей выхватывают из темноты форштевень, увенчанный автомобильной покрышкой, стёкла рубки и высокий полубак.

– Катер!- выдыхаем в три глотки. Василич, поводив фонарём, авторитетно заявляет:

– 'Костромич', проект шестнадцать ноль шесть. Проектная скорость - одиннадцать узлов. В реальности десятку выдаст. Запас хода - тридцать часов. Если баки полные, полтыщи камэ вполне пройдёт. Экономичным ходом и больше.

– Ты, Василич, лесник или речник?

– Так и то, и другое. Я срочную в морчастях погранвойск отслужил, мотористом. На Амуре. Там 'Костромичей' этих навидался.

– Был бы он чуть поближе, можно было бы попробовать верёвкой зацепить. А так не достанем.

– Может, поближе его подгонит?

– Или наоборот, подальше угонит,+- и бегу к сараю за верёвкой. Когда возвращаюсь, Лёша с Василичем орут, что есть мочи:

– Эй, на катере! Есть кто живой?!- в ответ им - тишина.

– Нет там никого. Давно бы уже объявились. Сейчас заарканим этот Ноев ковчег и тогда нам сам чёрт не брат. Это не вездеходик махонький.

– Не добросишь ты до него верёвку.

– Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе,- и скинул с себя полушубок.

– Ты чего, вплавь собрался? Это же не Пицунда. Вода ледяная.

– Я в такую воду два года и прыгал. Это только в кино показывают, как бравые морпехи с БДК на берег на СВП высаживаются. В реале всё иначе. Сиганёшь с мотобота, а тебе - когда по колено, а когда и по грудь. Только автомат кверху держи. Выполз на берег, упал на спину, ноги задрал, чтобы вода из кирзачей вытекла, и - вперёд,- всё это я вещал, стягивая с себя свитер, валенки, штаны. Остался в трусах, в носках и в нитяных перчатках. Обвязал конец верёвки вокруг своего пояса, кинул бухту на снег.

– Ежели чего, вытащите мой обледенелый труп обратно и отдайте вдовам для погребения. Эх, никогда моржеванием не занимался, но всё когда-нибудь бывает в первый раз,- и стал медленно заходить в воду - разрыв сердца, при резком охлаждении, как-то получать не хотелось.

Поплыл брассом, на голове гарнитура связи. До катера доплыл довольно быстро, холод особенно не чувствовался. Ухватился за лапу якоря, торчавшего из клюза, закинул на него ногу. Вцепился в автомобильную покрышку, свисавшую с борта вместо кранца, и сумел, подтянувшись, забросить вторую ногу на привальный брус. Теперь можно встать обеими ногами

на покрышку, перелезть через релинг. Вот я и на палубе. Не медля ни секунды, развязываю рифовый узел, затягивающий верёвку у меня на поясе. Несколько раз обматываю конец вокруг шпиля якорной лебёдки, вяжу узел. Всё это время пританцовываю на месте, чтобы не примёрзнуть к палубе. Для того и носки на ногах. Лучше оставить на палубе лоскутки от носков, чем куски собственной кожи. Кричу в микрофон:

– Эгей, бурлаки на Волге, тащите, что есть сил.

Стою, придерживаясь за носовой флагшток, сучу ногами и вижу, как упираясь пятками валенок в снег, Лёша и Василич пытаются стронуть катер с места. Верёвка натянулась, как струна, даже вибрирует. И рад бы помочь, да никак. Наконец, чувствую лёгкий толчок - катер двинулся к берегу. Верёвка обмотана у ребят вокруг рукавиц, поэтому они её не перебирают, а отступают назад, продолжая тянуть. Катер набирает ход и где-то в метре от уреза воды, с разгона вылезает форштевнемна мель. Дело сделано. Подхватываю с палубы два каната с заплетёнными на концах огонами, бросаю со всего размаха на берег. Лёшка подскакивает к первому канату.

– На удавку возьми у комля ели, которая потолще,- командую я и Леонидов всё выполняет, как надо. Бросает мне обратно конец каната, я его ловлю за петлю, Наматываю восьмёркой на кнехт, выбирая слабину, накидываю на кнехт огон. Затем операция повторяется со вторым канатом и с кнехтом по другому борту. Теперь катер надёжно пришвартован.

Подхватываю дощатый трап, закрепляю на носу и осторожно начинаю спускаться по обледенелым перекладинам. Эквилибристика та ещё! Но перелом получить в мои планы абсолютно не входит. Беречься надо, тут не до пижонства. Собственно, и не перед кем выделываться. Поэтому даже руки расставляю в стороны для баланса. Но за три ступеньки до земли, спрыгиваю на снег.

И вот тут-то меня начинает колотить.

– Где Василич?- спрашиваю у Лёши, клацая зубами, как голодный вампир, и пытаюсь дотянуться до валенок . Лёшка не отвечает, хватает меня за плечи, поворачивает лицом к дому и кричит:

– Беги до дома, не останавливаясь ни на секунду!- с силой толкает меня в спину, придавая дополнительную инерцию пинком. Стараясь не упасть, лечу носом вперёд, умудряюсь сохранить равновесие и, как был, в носках и трусах, стрелой мчусь к дому. По снегу, прошу заметить. Дверь в заборе распахнута, дверь в сени тоже. У дверей, ведущих в дом, стоит Василич и, когда я заскакиваю в сени, распахивает передо мной дверь. Вталкивает меня в горницу, закрывая дверь за нашими спинами. В мгновение ока сдёргивает с меня обледенелые трусы.

– Перчатки снимай,- командует. Сам приседает, запускает большие пальцы под резинки моих носков и стягивает носки вместе с трусами. Теперь я стою, в чём мать родила. Но Ирина Тимофеевна лежит на топчане лицом к окну, в мою сторону не смотрит.

Лесник подводит меня к столу. На нём стоит гранёный стакан по самую полоску наполненный бальзамом. Ровно двести пятьдесят грамм.

– Пей,- было приказано мне. И вот я познал муки алкоголика в расцвете длительного запоя. Стакан в руке ходил ходуном, голова тряслась. Нет, не донесу. Василич положил одну руку мне на затылок, пальцами второй руки поддержал донышко стакана. Убедившись, что край 'гранчака' попал между губ, схватил с лавки полотенце и принялся быстро вытирать-растирать меня.