Чтение онлайн

Это была «ночь мезонов» – праздник, в календаре осеннего равноденствия форстеров. Мандштейн стоял в зале для песнопений между Каподимонте и Вебером. Он видел, как реактор на алтаре излучает Голубой Свет, слышал голос священника:

– Земля вертится, люди приходят и уходят. И в жизни каждого произойдет качественный скачок, если он избавится от сомнений и страхов и обретет полную уверенность. Подобно вспышке света ты почувствуешь внутри себя огонь и чувство единения с…

Мандштейн застыл. Это были слова Форста – слова, которые он слышал

столько раз, что они уже и не воспринимались. Но когда прозвучало:

«Чувство единения», он громко засопел и, скорчившись, схватился за край пульта – острая боль пронзила его…

– Что случилось? – спросил Каподимонте. – Неважно себя чувствуете?

– Нет… Просто судорога.

Мандштейн попытался выпрямиться, и это ему удалось, но он тем не менее понял, что с ним что-то не в порядке. Только не понимал что. В каком-то отношении он не был сам себе хозяином.

Он плотно сжал зубы и закрыл глаза. На лбу выступил пот… Ничего не помогало. Волей-неволей он должен будет следовать внутреннему приказу, которому не в силах противиться.

Семь часов спустя, в самую темную пору Мандштейн понял, что время пришло.

Он проснулся и натянул свою рясу. В доме было тихо. Он вышел из спальни в коридор и спустился вниз по лестнице. Вскоре он уже находился на площадке между жилыми домами.

Ночь была холодной. Здесь, в горных районах, жара не удерживалась долго после захода солнца. Поеживаясь от холода, Мандштейн шел по пустынным улицам. Постов не было: изолированной колонии некого опасаться.

Правда, где-нибудь мог бодрствовать эспер, пытающийся поймать чужие мысли.

Но от Мандштейна не исходило никаких подозрительных или враждебных импульсов. Он сам не знал, куда и зачем он шел. Силы, гнавшие его вперед, исходили из мозгового центра инстинктов и находились вне сферы телепатии.

Они управляли его моторными реакциями, а не мыслительными.

Он подошел к информационному центру – кирпичному дому без окон. Его рука нажала на идентификационную шайбу, за несколько секунд поверхность его ладони была сверена специальным устройством с кадровым листком, и дверь открылась. Внезапно он понял, что ему здесь нужно: голографическая камера.

Такие вещи обычно хранились на втором этаже, и Мандштейн отправился наверх. Он вошел в кладовую, открыл стенной шкаф и вынул оттуда компактный предмет длиной сантиметров тридцать. Сунув камеру в рукав, он не спеша вышел из дома.

Автоматически перейдя еще одну площадь, он направился к зданию 21-а, где находилась лаборатория, проводящая опыты по удлинению жизни и где обычно брали его ткани для проб.

Миновав автоматические двери, он спустился по лестнице в подвальное помещение и вошел в первую комнату слева. На одном из столов лаборатории, стоящем у задней стены, находился ящичек с микрофотографиями. Мандштейн включил автоматическое устройство, фотографии одна за другой потекли через проектор, появляясь под объективом для просмотра.

Мандштейн

привел камеру в действие и сделал голограмму с каждой фотографии. Это было очень легко: луч лазера вспыхивал, отражался от изображения и пересекал другой луч под углом сорок пять градусов. Без специального устройства полученные таким образом голограммы расшифровать невозможно. Только другой луч, направленный под таким же углом, мог перевести голограммы в изображения. Изображения были объемными и очень чувствительными к ошибкам. Но сейчас Мандштейн об этом не думал. Он даже не знал, зачем все это делает.

Закончив манипуляции с микрофотографиями, он прошелся по лаборатории и снял все, что могло пригодиться. Камера могла сделать несколько сотен изображений, и Мандштейн работал до тех пор, пока не запечатлел практически все… После этого он вышел из здания, вынул капсулу с голографическими пластинами из камеры и сунул ее в нагрудный карман: капсула была не больше спичечного коробка. После этого отнес камеру туда, откуда он ее брал и вернулся к себе в спальню.

Не успела его голова коснуться подушки, как он забыл не только то, что делал в лаборатории, но и то, что вообще выходил из спальни.

Утром Мандштейн предложил Каподимонте:

– Может, нам съездить к Фриольскому каньону?

Тот улыбнулся, польщенный:

– Я разбудил ваш интерес?

Мандштейн пожал плечами.

– В какой-то мере. К тому же у меня странное настроение. Вид руин поможет рассеяться.

– Мы можем поехать в Пуйе. Там мы еще не были. Грандиозный вид и совсем в другом роде…

– Нет, нет, именно к Фриольскому каньону, – сказал Мандштейн. – Договорились?

Они получили разрешение на выезд из Центра – для техников низшего ранга это было нетрудно – и ранним утром выехали на запад в сторону индейских руин.

Машина мчалась по дороге, ведущей в Лос-Аламос, где в прошлую эпоху находился секретный атомный центр. Однако не доехав до Лос-Аламоса, они повернули налево и тряслись около тридцати миль по проселочной дороге.

В каньоне никогда не бывало много народу, но сейчас, когда летний сезон уже кончился, здесь было вообще пустынно. Они не заметили ни одного человека и прошли вниз по главной дороге мимо руин древних поселений, построенных из вулканических пород. Извивающаяся тропа привела их ко входу в пещеры. Подойдя к большой пещере, где раньше совершались церемонии древних индейцев, Мандштейн сказал:

– Обождите секундочку, я только брошу взгляд внутрь.

Он поднялся по деревянной лестнице наверх и протиснулся сквозь узкое отверстие. Стены пещеры почернели от копоти. Мандштейн увидел целый ряд ниш, служивших особым ритуальным целям. Спокойно, почти механически, он вынул из кармана капсулу с голограммами и положил ее в уголок самой дальней ниши. Потом огляделся и начал спускаться обратно.

Каподимонте сидел на круглом камне из песчаника и смотрел на высокую красноватую стену каньона.