"Всего одна ночь..."
Шрифт:
Уэйн усмехнулся.
– Слава Богу, у меня есть и то и другое, иначе могла возникнуть неловкость.
Я приподняла бровь.
– А кто сказал, что и ты тоже?
Его ухмылка стала шире, когда его глаза вспыхнули красивым серебром, полностью привлекая мое внимание к парню с саксофоном.
– Ты же знаешь, как я физически пропорционален, и разве я не угодил тебе раньше своими ловкими пальцами?
Сморщив нос от отвращения, я одарила его своим надменным взглядом и откинула волосы назад.
– Ты говоришь такие отвратительные слова,
Ему помешали ответить – хотя, судя по дьявольскому блеску в его глазах, он очень хотел этого - восторженные хлопки, когда мальчишка закончил играть. Мы оба повернулись, чтобы посмотреть на него, и увидели, что он почти безразлично смотрит на публику. Кивнув толпе в знак признательности, он глубоко вздохнул и перешел к другой сольной пьесе для саксофона.
По молчаливому взаимному согласию мы с Уэйном остались в ресторане даже после того, как закончили есть. Мы шутили и разговаривали, но в основном мы просто слушали ребенка. Он был потным и казался уставшим от выдыхания звуков, но не сдавался, не позволял себе перестать быть чем-то далеким от совершенства. Это было чрезвычайно восхитительно.
Как только игра закончилась, малыш прижал саксофон к груди, и шагнул вперед, низко кланяясь. Все зааплодировали, в том числе Уэйн и я, и ребенок принял все это с пустым лицом. Когда я посмотрела в его глаза, я была почти удивлена, увидев отражение чего-то очень знакомого.
Его глаза были мертвыми. Пустыми. Далекими. Я знала этот взгляд. Я тоже видела это в своих собственных глазах.
Я стояла перед большим зеркалом, одетая в самое розовое платье, которое я когда-либо видела, стилизованное в греческом стиле. Меня дико тошнило от этого образа, но так видела Эмма, в своем мире "розовых пони".
Рядом со мной стояли Диана и Милана, одетые так же. Хотя официально я не была подружкой невесты, я все еще считалась таковой, и поэтому я должна была прийти сегодня в магазин причудливых свадебных платьев.
Дверь гримерной открылась, и оттуда вышла Анна. Как у свидетельницы, у нее было специальное платье для себя, как оказалось, которое было точно такого же стиля, как и наши, только немного светлее розового. Оно выглядело гораздо более изящно, и с ярко-рыжими волосами Анны, подходило ей как перчатка. Точно. Она будто русалочка из знаменитого диснеевского мультфильма.
Последней вышла Эмма, одетая в элегантное белое платье с завитушками, кружевом и прочим дерь!мом. Она просияла, когда повернулась к зеркалу, и девушки почти сразу же потянулись к ней, осыпая комплиментами и говоря ей, что Федор самый счастливый парень. Эмма была в восторге, так счастлива от всего этого, что я знала, что она даже не заметит, если я сбегу.
Я быстро сняла свое платье и принесла его работнице магазина.
– Мне нужно идти, - сказал я ей, - просто предайте Эмме, что платье впору.
– Без проблем...
– начала она, но я уже схватила свою сумку и бросилась прочь.
Не желая пока возвращаться
Когда я пришла, то увидела, что моя обычная скамейка была пуста. Заняв ее, я прислонилась к задней стенке и стала смотреть на небо. Хотя было уже почти начало июля, небо было облачным, и воздух казался немного холоднее, чем обычно. Но меня это не очень беспокоило.
Что действительно беспокоило меня, больше, чем я думала, так это то, что мысли о Руслане вторглись в мой разум, когда я увидела Эмму в свадебном платье. Хотя я ни в коем случае не ревновала, и я не думала, что Эмма делает ошибку – или скорее не заботилась об этом – это просто напомнило мне, что никто не должен быть так ослепительно счастлив с другим человеком.
Потому что никогда нельзя было по-настоящему знать, что скрывает этот другой человек.
Руслан был идеальным примером для этого. Я думала, что знаю его. Я думала, что он открытая книга для чтения. Все это взорвалось у меня перед носом, потому что я вела себя так глупо. Хоть там и не было настоящей любви, но там было доверие. Я была бы не прочь выйти за него замуж. Это было бы совершенно нормально. Но это унижение... Это было то, с чем я никогда не могла покончить.
Мне вдруг захотелось, чтобы Уэйн был здесь, в парке, со мной. Он мог бы помочь мне. Но его здесь не было. Вместо этого он был с другими друзьями жениха, готовясь к свадьбе Федора.
Оглядевшись вокруг, я попыталась найти себе занятие, когда поняла, что в кустах спрятано пианино. Оно было старым и заброшенным, дерево потрескалось, ключи выцвели, но тем не менее оно выглядело воспроизводимым. Пройдя вперед, я скользнула в соответствующее скрипучее кресло и положила руки на клавиши. А потом я начала играть.
Это была колыбельная, которую я сочинила, когда впервые начала понимать фортепиано на фундаментальном уровне. Это было, когда мне было лет шестнадцать или около того. Эту колыбельную я сочинила, когда Эмма не могла уснуть. Позже она сказала мне, что это была колыбельная, которую пела наша мать. Мне было всего четыре года, когда она умерла, так что у меня не осталось никаких воспоминаний о ней, но Эмме было шесть. Видимо, подсознательно я вспомнила эту мелодию и перевела ее на свой собственный музыкальный язык.
Колыбельная была тихая и немного меланхоличная. Когда мы с Эммой были в хороших отношениях, она сказала мне, что эти слова говорят о войне, которая закончилась. Мне нравилось думать, что моя колыбельная на самом деле была послевоенной песней. Это звучало гораздо глубже, чем просто колыбельная.
Как только я подумала о мелодии самой песни, о том, что слова должны были быть спеты так, как Эмма когда-то пела мне своим ужасно фальшивым голосом, раздался звук саксофона, и к моему величайшему удивлению, зазвучала строка самой песни.