Волколак
Шрифт:
– Тут написано «КТО ВЫ?». Ребят, это не зверь, это мутант, такой же, как мы.
А Зверь изумлённо смотрел на Ящера. Оказывается, тот не умеет говорить! Вот так шутка! Был бы человеком, смеялся бы во весь голос. Тоже мне, нашли дипломата. Хотя, наверно, он сам пошёл. Увидел метки и пошёл. Не дипломат – разведчик!
– Ты нас понимаешь?
– ЫЫЫ – согласно кивнул Ящер.
– Мы ищем выживших. Там, от куда ты шёл, есть выжившие?
Ящёр склонил голову, раздумывая. Зверь чётко улавливал его эмоции – тот сердился! Сердился на себя. И напряжённо размышлял.
– ЫЫЫ – кивнул Ящер. Потом указал на тушку лани,
– Он убегает, – сообщил Фиалка.
– Побежал предупредить. Правильно, в принципе. И свою добычу нам оставил. Чтоб нас задержать, а самому налегке.
– Быстро бежит. Из всех нас его только Пёс догнать сможет.
Зверь сошёл с тропы и ушёл в лес.
– Видать, не станет Пёс его догонять. Ну что, разделываем добычу, и идём дальше. Думаю, тот привал на полпути был. Так что до ночи успеем.
Капитан рассчитал правильно. Из лесу к селению они вышли уже в темноте – солнце освещало только облака. И остановились. В двух сотнях метрах, лёжа под кустом, за событиями наблюдал Зверь, сумерки ему не мешали.
Селение приготовилось к обороне. За стеной не было никого – все укрылись в бараке мутантов. Туда же загнали и всю домашнюю живность, и, похоже, перетащили запасы еды. От ворот стены к бараку шла свежая разбитая колея – тут возили что-то, совсем недавно. А сам барак темнел многочисленными открытыми бойницами. Между ним и лесом на полпути стояли двое – Колдун и Ящер. Капитан, оставив своё оружие и показывая пустые руки, приблизился к ним. О чём они говорили, Зверь не слышал, но чуял, как настроение и Капитана, и Колдуна с Ящером из настороженных постепенно становилось восторженным.
Решив, что тут больше ничего интересного, он вернулся в лес и, развив предельную скорость, помчался к крепости Тюленя. Как бы за день без Фиалки с ними чего не случилось. На таком расстоянии он мог уловить только общий фон посёлка.
Ночь прошла спокойно. Зверь прокрался к самому бараку, под бойницу. Часовой стоял прямо над ним, не замечая. А отдыхавшая смена часовых слушала радио. Регулярных передач уже полгода не было. Расплодившаяся в морях нечисть очень быстро разнесла мутаген по всему миру. Мутаген теперь был даже в каплях дождя. Несколько островков цивилизации просто обменивались новостями, в основном на английском. Десяток городков в Китае, два десятка в Африке. Больше всего было в Южной Америке. У них даже сохранились аэродромы и пара нефте-спиртовых комплексов. Вся Южная Америка высылала с этих аэродромов помощь Панаме, продолжая сторожить Лиловый Барьер. Но в последнее время и там началась катастрофа – нечисть от чего-то атаковала спиртовые заводы и поля особенно яростно, и уже было ясно, что скоро самолёты перестанут летать.
В Европе семь выживших анклавов вели оживлённые переговоры, обмениваясь новинками тактики. Они даже перепись провели – пять миллионов человек. Новинки помогали слабо – нечисть у каждого анклава была индивидуальна, и тактику приходилось подбирать индивидуальную. И женщин оставалось всего сто тысяч.
И ещё были банды мутантов. Они бродили по всему миру, мародерствуя на останках цивилизации. И нападали на немутировавших людей. Пленных заставляли есть загрязнённые мутагеном продукты.
Начало следующего дня Зверь проспал, проснувшись только к полудню. И, проснувшись, учуял возвращавшуюся экспедицию. С ней шёл Колдун.
К вечеру
До войны Колдун был природным экстрасенсом – целителем. Официально зарегистрированным. К нему ездили лечиться не только с окрестных деревень, но и далёких городов. В самом начале войны он попал под облако мутагена. Ещё «чистого» мутагена, не успевшего набрать генома для мутаций. И Колдун стал чувствовать мутаген. И больше того – воздействовать на него. Было ли это развитием природного дара, или последствие малой мутации, Колдун не знал. Но воспользовался новыми возможностями. Он сумел создать вокруг села барьер, непроницаемый для мутагена. И село осталось чистым. Это не значило, что мутаций не было совсем – были. Лошади вдруг стали понимать невысказанные команды своих хозяев, родившиеся перед войной две девочки-близняшки могли затворять раны и сращивать сломанные кости за несколько минут. При этом девочкам было всего три года.
И, как не береглись люди, бывали и более страшные мутации, когда мутант уже не мог обходиться без мутагена, заболевал, слабел и начинал гнить изнутри. Такие мутанты, носившие мутаген внутри себя, уже не могли пересекать выстроенный Колдуном вокруг села барьер и построили отдельную крепость рядом с селом.
Когда Колдун описал симптомы болезни, охватывавшей мутантов при нехватке мутагена, все оживились. Слишком это походило на болезнь, охватившую половину мутантов. И наиболее пострадавшие уже не могли двигаться.
Колдун немедленно осмотрел больных и подтвердил – да, это та самая болезнь. Немедленно нужна грязная пища.
Зверь, услышавший новость, фыркнул, перепугав часового. Оказывается, болезнь Рукогрыза и Немого излечима. Или у Немого всё-же обычная гангрена?
Вернувшись в логово, он долго размышлял, настроение быстро переходило от ярости к восторгу и обратно. Следовало решить, продолжать ли мстить. Фиалка неприкосновенен, но Рукогрыз и Немой доступны. Но если одним мстить, другим нет, это будет несправедливо.
Зверь решил обдумать проблему с другой стороны – а хочется ли ему мстить. И сам себе признался – нет. Там, в лаборатории, если бы он вырвался из клетки, убил бы не задумываясь. Но теперь, по прошествии года личной свободы и гибели старого мира – нет. Сейчас был ценен каждый.
Но, с другой стороны ТАКОГО, что с ним сделали, прощать нельзя.
Зверь взвыл от неразрешимой проблемы. И решил плюнуть на долг, оставив всё как есть. Пусть живут. У него других дел полно, кроме мести. Надо собирать осколки мира.
10 лет спустя. Ближний Восток
Зверь подбирался к людям. Совершенно было непонятно, что тут делает эта толпа. И самым удивительным было их настроение, которое чувствовалось совершенно отчётливо!
Такого Зверь не чуял никогда. Страх, радость, похоть, боль, любовь – да. Но это… Что-то вроде любви, экстаза, похожее, но другое. Это было непонятно. Тем более здесь, в развалинах Иерусалима, насыщенным нечистью.
Подобравшись ближе, услышал пение. На непонятном языке, но не арабском и не иврите. Отчётливо выделялась мелодия церковных псалмов. Уши удивлённо встали торчком – БЛАГОЛЕПИЕ! Толпа впереди была охвачена религиозным экстазом.