Водяной
Шрифт:
Я улыбнулся про себя и начал осваиваться. Неторпливо, мне теперь некуда спешить, открывал дверцы шкафов, которые отвечали протестующим скрипом. Заглядывал под диван, где обнаружил мумифицированную мышь и россыпь семечек. Проверил окна — рамы рассохлись, но стекла, на удивление, были целы.
В углу обнаружился люк в подпол. Массивная деревянная крышка с кованым кольцом. Я потянул. Поддалось с трудом. Из чёрного провала пахнуло сырой землей, плесенью и влажностью. Мрачный кирпичный подвал, под стать всему этому поселку с жизнерадостным названием Колдухино. Идеальное место для хранения солёных огурцов и взвода скелетов.
Закрыв люк, я решил, что с подземельями разберусь
Несмотря на окружающую разруху, настроение у меня было на удивление оптимистичное, даже весёлое. Есть в этом какая-то высшая справедливость: чтобы очистить свой мир, не нужно проводить сложные ритуалы и чертить пентаграммы кровью девственниц. Всё гораздо проще. Основные инструменты очистки Вселенной — это лопата, веник, чистящие средства и губка. Величайшая магия преображения заключается в новых обоях и сияющих белизной выключателях.
Насвистывая под нос незатейливую мелодию «Я водяной, я водяной, поговорил бы кто со мной», я запер дом на ключ, который скорее изображал замок, чем являлся им. После чего направился в центр цивилизации — местный сельмаг.
Сельмаг оказался классическим представителем своего вида: смесь запахов хлеба, дешёвой колбасы и стирального порошка. За прилавком сидела женщина неопределенного возраста с хитрым лицом мисс Марпл.
Я методично собрал боевой комплект: порошок для ручной стирки, резиновые перчатки, несколько бутылок самой ядрёной бытовой химии, белую водоэмульсионную краску, широкую кисточку, мешок цементной смеси и гигантскую упаковку мусорных мешков (самых прочных, на двести литров). Продавщица посмотрела на мой набор, потом на меня, на мои дреды и, кажется, пришла к какому-то своему, единственно верному выводу. Наверное, решила, что я очередной сбежавший от городской суеты дауншифтер, решивший заняться эко-ремонтом. Она даже не удостоила меня вопросом.
Молча пробила чек.
Вернувшись, я немедленно приступил к делу. Натянул перчатки. Первым делом нужно было провести археологические раскопки и отделить культурный слой от мусора. На это ушло несколько часов. Я методично обходил дом, собирая всё, что не было прибито к полу, и сваливая это на стол и стулья, которые превратились в сортировочные центры.
Весь этот хлам я разделил на три категории.
Первая — «Память». Личные вещи покойного, которые не имели материальной ценности, но были эхом его жизни. Старые, выцветшие фотографии в картонной коробке. Мужчина в военной форме с автоматом с суровой серьёзностью. Вот он же, но моложе, с друзьями на шашлыках. Вот маленький мальчик на трёхколесном велосипеде. Личный дневник в потрёпанной обложке, который я сознательно не стал открывать. Умерший имеет право на свои тайны. Севший мобильник-раскладушка из начала двухтысячных. Несколько компьютерных дисков с какими-то играми. И даже видеокассета с корявой надписью «Дембель». Я аккуратно протёр все это от пыли, сложил в здоровенный деревянный ящик, найденный в чулане, и отставил в сторону. Это история, а историю нужно уважать, хранить и ограничивать её силу.
Вторая категория — «Ценности/Трофеи». Вещи, которые ещё могли послужить мне. На удивление, их оказалось немного. Невысокие неубиваемые резиновые сапоги и рабочий брезентовый комбинезон. Свитер в пластиковой магазинной упаковке, что точно спасло его от вездесущей плесени. Набор старых, но крепких советских инструментов. Пара чугунных сковородок, которые после хорошей чистки переживут и меня, и этот дом. Три крепких дубовых стула, которые требовали (но не немедленно) лишь новой обивки. Все остальное было безнадёжно.
И, наконец, третья, самая многочисленная категория — «Тлен». Всё остальное. Сюда отправилась почти
Я упаковывал этот хлам в чёрные пластиковые мешки. Один за другим. Мешки пухли, становились тяжёлыми. Я таскал их к большому мусорному баку у дороги. Ходка за ходкой. Бак, до этого сиротливо пустой, быстро наполнился доверху, а потом рядом с ним выросла гора. Я вынес из дома десятилетия застоя, килограммы забвения и тонны бессмысленно накопленного барахла.
Когда последний мешок был вынесен, дом вздохнул. Буквально. Воздух в нём стал другим, разреженным и чистым. Пыли стало меньше, а света больше.
Уже темнело. Я щёлкнул выключателем. Под потолком вспыхнула одинокая тусклая лампочка, залив голые стены жёлтым, больничным светом. Голые, потому что следующим этапом была зачистка. Я подцепил ножом край старых, выцветших обоев в цветочек и потянул. Они отходили легко, пластами, обнажая серую штукатурку. Я сдирал их со стен с каким-то остервенелым наслаждением, сворачивал в рулоны и тоже выкидывал. Десятки больших и прочных мусорных пакетов отправились вслед за своими предшественниками.
Стоя посреди пустой, гулкой комнаты с голыми стенами, я думал о том, как же всё-таки просто очистить свою жизнь. Для этого не нужны сложные ритуалы, жертвы и заклинания на мёртвой латыни. Нужен лишь один, самый главный ритуал — наведение чистоты и порядка.
Хочешь обновить жизнь — обнови, тебе двоедушник для этого не нужен. Этому ведь учили с детства. Советский Мойдодыр, этот суровый, но справедливый дух чистоты, вбивал в головы основы основ: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам!». Но люди выросли и отвернулись от Мойдодыра. Они променяли его на Тома и Джерри, которые несли в себе совсем другую философию — развлечение через разрушение. Весёлый хаос, где можно крушить, ломать, взрывать, и за это ничего не будет. И вот результат — дома, заваленные хламом, и жизни, похожие на эти дома.
Что ж, у Вадима Купалова всё будет иначе. Он начнёт с чистого листа. Лист для этого надо очистить.
Я взял свою спортивную сумку, единственное, что связывало меня с прошлой, столетней жизнью Спиридона Ильича в Лобне. Деньги, аккуратно сложенные в пачки, соседствовали с кое-какими мелочами и мешочком с древним руническим волчком.
Я извлёк оттуда папку с документами Вадима Купалова (мой пропуск в двадцать первый век) и убрал её в ящик стола. Новую жизнь следует начинать с порядка в документах.
И сепарации их от прошлого.
За домом начинался огород, а точнее то, что им когда-то было. Теперь это были настоящие джунгли. Сорняки, преимущественно крапива и репейник, вымахали в человеческий рост, создавая плотную, колючую стену. В Колдухине, как я уже успел заметить, таких заброшенных участков было больше половины. Мёртвые сады при мёртвых домах. Я, недолго думая, продрался сквозь эти заросли, ощущая, как крапива с каким-то мстительным удовольствием жалит сквозь штаны.
За сорняками открывался вид, ради которого стоило терпеть и не такое. Озеро. Огромное, чёрное, абсолютно неподвижное, словно заполнено не водой, а ртутью, оно было как обсидиановое стекло, в котором отражались первые, бледные звёзды. Красиво до дрожи. Идеально. Вдоль кромки воды, нарушая эту симметрию, пронеслась четвёрка диких уток, оставив за собой лишь едва заметную рябь. Моя стихия. Моё место.