Упади семь раз
Шрифт:
Забава ловко раскладывала мясо по тарелкам. Какая-то смутная мысль о неправильности происходящего бродила по периферии моего сознания. Такими ароматами искусился бы сам господь бог, какой бы национальности он ни был.
Но Али не искусился. Сказывалось бабушкино воспитание. И отцовские гены.
– Ты опять?! – смуглый отрок накинулся на сестру. – Только себе готовишь? И мамке! А мы с Аврашкой как изгои!
– Аль, не, как гои, – поправил Авраам, проскользнув к холодильнику и открыв дверцу. – Так, опять ничего кошерного… Ладно, поем у бабушки.
– Тебе никто не мешает присоединиться.
Сидящая возле стола Джулька гипнотизировала взглядом.
Али зарычал:
– Мааааааа, пожарь кар-ррр-тофельные оладьи! Зубрила опять свинину разморозила! Ну сколько можно?
– А мы сейчас уничтожим эту гадость. Тащи, доча, на стол огурчики! – Мне пришлось вмешаться, чтобы не разгорелась ссора.
Я пыталась понять, чем Забава так насолила младшему брату, что он стал обзывать её школьной кличкой. Не к добру, точно…
– Я не зубрила! – обиделась Забава. – Это ты тупой, сам теперь пиши свои сочинения. А будешь вякать – огурцов не достанется.
Али цапнул последний неразрезанный огурец. Андре без приглашения схватила вилку. После бессонной ночи и ужаса анатомички манеры Аньки резко упростились. Она заглатывала сочащиеся хреном и луком кусочки, как заправская акула.
– Вот умеет же готовить у тебя дочь, – прочавкала Анька с набитым ртом. – А ты, Лейка, тока тёплым чаем из термоса травить можешь. Небось, пироги с капустой, которые ты в мастерскую к Надьке таскаешь, тоже Забава печёт.
Я разозлилась окончательно, вспомнив, что свинину готовила для Дашки. Придётся ещё раз стоять у мартена… Забава, напротив, надулась от гордости. Абраша с интересом посмотрел на меня, ожидая продолжения веселья. Алька доедал второй килограмм любимых огурцов. То, что они были порезаны, его не смущало.
И тут опять резануло по мозгам: Дашка – анатомичка – чёрный пакет и внутри тело… Переживания и обида не хотели отпускать.
От еды и недосыпа Аньку разморило, она пошла спать в комнату мальчишек. Собранные в деревню рюкзаки и пакеты Абрам и Али уже выставили в прихожей. Вторая подруга улеглась на диван напротив первой. Обе бездетных дамы захрапели, как два поросёнка, во сне, по-видимому, вспоминая зелёных фей и харакири. Надька тихонечко, почему-то очень музыкально. Анька раскатисто – мужицким басовым храпом.
Я потащила себя из последних сил на кухню. Готовить: кошерную рисовую кашу – для Авраама, картофельные оладьи – для Али. Свинину Дашке потушу вечером, сейчас сил нет. Ужас как спать хочется. А ещё детей на электричку до Выборга посадить надо.
Под убаюкивающий звук шипящего на сковороде масла я думала о том, что жизнь моя бесповоротно изменилась после встречи со Стасом. Вернее, с двумя Стасами – слишком живым и полностью мёртвым.
По счастью, почти до конца августа мне удалось пристроить детей в деревню к Саре Моисеевне, где бабушка Авраама имела скромненький двухэтажный домик на пять комнат. В Выборгском районе Ленинградской области, в коттеджном посёлке «Золотая долина». Экс-свекровь согласилась приютить не только родную кровиночку Авраама, в котором души не чаяла, но и его сестру с братом. Подозреваю, только потому, что Авраам, как всегда, отказался приехать
На Финляндском вокзале я благословила детей – по-христиански, по-мусульмански и по-иудаистски – и, посадив в электричку, на 15.40, вздохнула облегчённо.
Началась отпускная жизнь. Только плохо как-то началась, с трупа. Я ещё не понимала в тот момент, что нет такой плохой ситуации, которая не может стать гораздо хуже. Но глупость и наивность никогда не были смертными грехами ни в одной религии мира.
Возвращаясь домой, уже у входа в подъезд столкнулась с новыми соседом – Матвеем. Пока поднимались до третьего этажа, разговорились с ним. Сетуя на жизнь, я бросила невзначай про детей и «Золотую долину».
– Как тесен мир, – удивился квартирант бабы Шуры. – Я завтра туда же собираюсь поехать к друзьям. День рождения у моего коллеги по работе, меня пригласили…
Распрощавшись с Матвеем на лестничной площадке, зашла домой. Невыносимо хотелось спать. Однако я мужественно села переводить очередной текст, на этот раз с французского на русский. Дело шло туго, и потому, дождавшись в седьмом часу вечера звонка от свекрови и узнав, что дети встречены, наконец провалилась в забытьё.
6
Кто пьет, тот не знает о вреде вина;
кто не пьет, тот не знает о его пользе.
Июль удушливыми объятиями вцепился в город на Неве. Небывалая жара не спадала даже по ночам. Раскрытые настежь окна мало спасали ситуацию. В субботу утром к выматывающей жаре добавился табачный дым – выспавшаяся Надька смолила одну за другой тоненькие сигаретки, нервно расхаживая по комнате, и моя полускончавшаяся астма вдруг решила о себе напомнить. Может, Анька вмешается? Она тоже терпеть не может табачного дыма. И тут…
– Надь, прикури и мне, лениво вставать. Лейка, у тебя пепельница найдётся? Тащи быстро.
Я ошарашенно посмотрела на подругу-предательницу.
– Ну, Ань, ты совсем зазвездила! Подними свой роскошный зад и возьми на кухне чашку или блюдце. И с каких пор ты куришь?
– Лейка, ну пожалуйста… Ну позязястя-позязястя-позязястя, – детским голоском пропищала Анька. – Мне так плохо. А курила я и раньше, просто бросить пришлось – голос становится грубее. Хотя хочется порой до чёртиков.
Пока необычно молчаливая Надька прикуривала для подруги (уму непостижимо!) сигаретку, я поплелась на кухню. Бардак и бедлам. Полный пилипец. Подгоревшая до углей яичница на сковороде – залить водой. Тарелки с застывшим свиным жиром – в мойку. Протереть стол, залить водой опустошённую кастрюлю. Схватив первую попавшуюся под руку чистую кружку, я поплелась назад к подругам. Как же жарко! Усталость во всём теле – вон даже кружку удержать не могу, до чего тяжёлая, зараза.
– Значит, полгода назад? – донёсся до меня голос Надьки. – И ничего мне не рассказала… Обычно-то ты, Ань, первым делом мне хвастаешься, а тут такой вариант – закачаешься. Красавец, сын губернатора. Я от зависти скончалась бы по определению…