Стыд
Шрифт:
Я промолчала. Хотя поговорить про Брэдбери с первым человеком из моего окружения, который смог бы написать его имя без ошибок, мне хотелось больше, чем “Грозовой перевал” Бронте с красивой черно-белой обложкой. Мне бы хотелось сказать, что Брэдбери не для всех, что его книжки из городской библиотеки вгоняют в тоску и тревогу. Господин Хадад вряд ли бы поспорил. Я представляла его читающим скорее “Идиота”, чем “Марсианские хроники”. Он не походил на мечтателя. По крайней мере по голосу и походке, за которой я следила с порога.
Все ушли, я закрыла дверь, вернулась на кухню. Черно-белая обложка отблескивала
Сенсорные кнопки на плите не поддавались моему напору. Не с первого раза справившись с конфоркой, я перелистнула страницу и почесала холодный нос.
– Фрида?
Голос, возникший из ниоткуда, заставил замереть и медленно обернуться. Хая, хозяйка дома, стояла у дверей своей спальни, на этот раз чуть более одетая, чем в нашу предыдущую встречу, когда, выйдя на кухню в огромной серой футболке, она любезно одарила меня незаинтересованным взглядом и унесла на свою территорию графин с водой.
Я не слышала, как она вышла из комнаты, хотя в доме было тихо, но не это привело меня в замешательство. Сегодня, спустя почти месяц редких молчаливых переглядываний, она заговорила со мной. И ждала ответа.
– Во сколько ты уходишь?
Я взглянула на таймер на плите.
– Сейчас. Шауль сказал, я могу уйти пораньше. Дети уехали, только суп выключу.
Руки Хаи не могли найти места, взгляд все время перескакивал с меня на пол и назад. Она хотела что-то сказать, но почему-то не решалась. Я ждала, но с каждым ее непроизвольным движением на месте мне все больше становилось не по себе.
– Да, иди.
Я послушно развернулась к выходу, продолжая чувствовать на себе ее взгляд, и, поджав от душащей неловкости плечи, быстро зашагала к крючку с плащом.
– Так, нет, подожди-подожди!
Хая подлетела ко мне, я инстинктивно попятилась, испуганно таращась и прижимая к себе плащ.
– Ты можешь не уходить сейчас? Это очень важно.
Ее взволнованный вид, даже болезненный, вогнал меня в ступор. Она была одновременно и напугана, и агрессивно настойчива, и… одержима? Нет-нет, теперь мне точно пора домой. Пока я собиралась с мыслями, она метнулась в сторону шкафа, засунула руку в куртку и достала бумажник.
– Я тебе заплачу.
– Не надо, – трясясь, как крышка кипящего чайника, промямлила я и оборонительно выставила перед собой руки.
Мое сопротивление отпугнуло ее. Она покраснела, и на измученном лице я вдруг увидела разочарование. Ещё секунду мы смотрели друг на друга, смущенные и сбитые с толку, затем она опустила руки и направилась в свою комнату. А я вылетела на улицу, не думая ни об обуви, оставленной в коридоре, ни о супе, который, возможно, уже давно покинул кастрюлю и постепенно сплавлялся по кухонной поверхности.
Босая я стояла на пороге с колотящимся сердцем, пытаясь осознать и объяснить происходящее. Шауль сказал, она больна. Она точно больна, ей нужна помощь. Но я не знаю, что с ней, разве я могу помочь? Нет, мне нужно уйти. Срочно. Она может попросить Шауля. Я ее даже не знаю. Но она так напугана. И я тоже.
Дверь за мной приоткрылась. Я подскочила на месте, чуть не нырнув со ступеньки носом в чудесную вымощенную дорожку.
– Пожалуйста.
Теперь она говорила сдержанно, так, что на её фоне одержимой и неадекватной казалась я. Все снова было нормально, словно то, что произошло, произошло лишь в моей голове.
– Я, конечно, слышала, что ходить босиком полезно, но не по городу же, – Хая криво улыбнулась уголком рта и кивнула, приглашая проследовать за ней. Проклятые туфли снова не оставили мне выбора.
4
Она сидела за фортепиано и вот уже пятнадцать минут пыталась сфокусироваться, а я на кожаном пуфе в нескольких метрах от нее надеялась на обещанные объяснения. О них она благополучно забыла, удовлетворив потребность в компании. Перелистывая туда-обратно страницы нотной тетради, Хая что-то озабоченно искала. Несколько раз ее кисти касались белоснежных клавиш, но она тут же одергивала их, ерзала на стуле, будто проблема была в нем, и снова возвращалась к нотам. Ее пальцы сопротивлялись.
Наконец женщина смиренно захлопнула крышку инструмента и, все же вспомнив о моем присутствии, переключила на меня внимание.
– Играешь?
– Нет, – я мотнула головой.
– Мда, странный вопрос.
Хая уже не казалась встревоженной, скорее раздраженной. Это легко читалось по искривленным в надменной ухмылке губам – она не скрывала. Зато выглядела она гораздо свежее, чем в те наши редкие встречи на кухне. Привычная заспанность лица значительно спала, открыв моему любопытному взору его изящные черты. Она была безусловно красива. С врожденным “кошачьим” прищуром, аккуратным ртом и маленькими бровями-домиками, четкой линией подбородка и в меру крупной нижней челюстью – в ее лице не было доминирующих черт, и даже наряженное в недружелюбную маску оно могло быть иллюстрацией всей вселенской гармонии, которую природа бережно положила на свой холст.
А еще она была причесана. Можно ли самовлюбленно считать, что пышные волнистые локоны, обычно пушащиеся и торчащие в разные стороны, сегодня лежали аккуратно именно для меня. Забавно, если Хая решила, что с милой прической у нее будет больше шансов убедить меня отказаться от вечерней прогулки в ее пользу. Так или иначе, ее план сработал. Я оставалась на месте, пряча от нее трепет любопытства.
– Разве твоя семья не против, что ты здесь работаешь? – спросила Хая по-обыкновенному не особо вовлечено и, не дожидаясь ответа, удалилась в свою обитель, но дверь оставила открытой.
– Они думают, я сижу с детьми хаззана, – прямо ответила я, надеясь, что вопрос был все-таки не риторическим.
– Ха, так меня еще никто не обзывал.
Мои слова произвели на нее такое впечатление, что она высунулась из комнаты, прислонилась плечом к дверному проему и сложила руки на груди, как недовольная учительница.
– Не боишься, что кто-то проверит? Сомневаюсь, что в этом районе есть хоть один хаззан.
– Если и есть, я у него не работаю, – напомнила я, за что получила немой упрек.