Чтение онлайн

– Сударь, - сказал я негромко, - за проход по этой улочке принято платить.

Он оскалился. Я не видел этого, не мог видеть в темном переулке, а скорее почувствовал по интонации его ответа.

– Сколько же экю я должен? – ответил он, усмехаясь, приняв меня за обычного грабителя

– Цена здесь одна – жизнь!

– Вжик! – сказала его шпага, покидая ножны.

Я этого ждал, поскольку в моей ладони давно грелась рукоятка тяжелого колишемарда, любимое оружие фон Кёнигсмарка, эдакая помесь рапиры и шпаги. Было ли мне страшно при звуке извлекаемой из ножен

шпаги темной ночью? Очень. Ведь мой противник был широко известен своим умением ей владеть.

– Потанцуем?

И мы начали. Удар, укол, парирование, укол. Я почувствовал, как клинок в моей руке с треском рвет ткань, раздвигает ребра и скользит в мягкое, и почти пустое внутри. Он отшатывается и сползает по стенке, нелепо пытаясь, удержатся на ногах, и опереться на шпагу. Клинок скользит по камням мостовой с противным скрипом. Ну, вот и всё, а столько нервов. Пора уходить, пока никто не появился. Ухожу не оглядываясь. После таких ран не выживают. Дело сделано. Уверенно шагаю по булыжникам, пока не ощущаю под ногами мягкую землю. А ночь опять наполнилась запахом степи и треском кузнечиков.

***

Утро вечера мудренее. Поговорка хорошая, но не всегда верная. То, что вечером Газарчи казалось простым и легко выполнимым, на деле оказалось едва выполнимым, а практически невыполнимым вовсе. Из двух не толстых деревцев плот, который бы выдержал трех человек, сделать невозможно. Сами по себе тяжелые, сырые бревнышки, бывшие еще утром стволами деревьев, тонули в воде. Не совсем конечно тонули, они держались на поверхности, и даже поддерживали человека на воде, но плот из двух бревен, с настилом из переплетенных тонких веток, троих не держал.

– И что делать будем? – спросил Ертай, неприязненно глядя на плот. При испытании он весь промок, а мокрым он страсть как не любил быть.

– Сложим вещи на плот, а сами поплывем рядом, придерживаясь за плот руками.

– Я не рыба, чтобы в воде мокнуть! – тут же заявила Сауле.

Плавать она, как и Ертай не умела, а показать, что боится воды, ей не хотелось.

– Не бойся, я буду рядом. Да и плыть нам придется недалеко, только границу аномалии преодолеть…

– Ана чего? – переспросила Сауле. (На кыпчакском языке ана – мама.)

– Ана…? – следопыт задумчиво почесал в затылке. Он уже забыл странное слово, только что нечаянно сорвавшееся с его языка. В голове закрутился хоровод из других непонятных слов: ананас, ансамбль, аттракцион…anus..Тьфу! Что такое anus, он вспомнил. И это слово очень хорошо походило к ситуации, в которой они сейчас оказались. С другой стороны, конский anus кыпчаки называли карта – с ударением на последней «а». Карта был неотъемлемой составляющей бешмарка. Толстую кишку тщательно промывали и варили вместе с остальным мясом, поэтому у кыпчаков никаких других эмоций, кроме слюноотделения, упоминание об этом конском органе не вызывало.

– Э-э-э... неважно, - так и не вспомнив слово, сказал следопыт, - из круга колдовского выйдем.

– А лошади? Они как?

Лошадей, по мнению Газарчи, приходилось оставить здесь. Но следопыт знал, что услышит кучу возражений

в ответ на такое предложение, и поэтому говорить о своем решении не спешил.

– Значит, сделаем так… Вы с Сауле поедете верхом вдоль реки по течению, а я буду сплавляться. Как почувствуете, что вас разворачивает, тут я вас на плоту и подберу. Попробуем проплыть за границу круга, а там лошадей позовем, они и прискачут….

– А если не прискачут? – спросил въедливый мальчишка. Для него, как для настоящего степняка лучше быть голым на коне, чем одетым и пешим в бескрайней степи.

– Прискачут, - криво улыбнулся Газарчи, - я слово заветное знаю.

Следопыт сложил свою одежду на плот и оттолкнулся от берега. Течение уверенно подхватило его и понесло, но каждые метров пятьдесят плот прибивало к берегу, и Газарчи приходилось отталкиваться от него ногами, чтобы продолжить плавание. К противоположенному берегу плот не тянуло вовсе, словно невидимая рука, не давала ему пристать, постоянно отталкивая назад. Плавание получалось утомительным и скучным. Так же скучным медленным шагом обгоняя неторопливо плывущий плот, ехали товарищи следопыта. Время от времени, когда плот было не видно из-за камыша, они перекликались со следопытом, чтобы определить, где он находится.

А день выдался жаркий и солнечный. Солнце припекало плечи, пока тело нежилось в речной прохладе. Тут и там по реке постоянно плюхала, образуя круги на воде большая рыба. Мальки покусывали волосы на ногах следопыта, принимая их за червячков. Тяжелые оводы с вертолетным гулом носились над водой. Иногда садились на плечи человека, пытаясь ужалить. И тогда Газарчи нервно подергивал телом, словно лошадь, пытающая прогнать кровопийцу. Пять километров до границы следопыт, толкающий перед собой плот, проплыл часа за три. Когда с берега послышались крики Ертая и Сауле.

Всё! Граница, понял он. Пора.

***

Я погиб в болотах Месопотамии! Правда звучит? Ещё как! А вот погиб в бескрайней степи, звучит как-то менее романтично. Даже если дать картинку-описание, что степь была сухая и безжизненная, и на сто километров ни единой живой души вокруг. И тело моё, облепленное зелеными мясными мухами, раздулось и дурно пахло. И его клевали вороны, и растаскивали корсаки и лисицы, а ковыль, развеваясь на ветру, прощалась со мной. А извечный ветер над равниной пел поминальную песню. Как картинка? Вроде ничего?

Но если, описать как на самом деле? То есть: «Мумифицированный труп находился в большой воронке, в степи, у заброшенного поселения. Погиб при исполнении служебных обязанностей». Сухо и совсем не красочно. Даже помирать как-то расхотелось…

Месопотамия. Само слово звучит загадочно и ассоциируется с гиппопотамом. Может поэтому Маркес его выбрал? Ведь на самом деле, это клочок каменистой пустыни между Тигром и Евфратом, и узкие полоски плодородной почвы, между болотистой местностью у рек, и пустыней. Шумеры, Вавилон, это их земли. Не самое романтичное место, чтобы умереть. И выбор не богат, либо умереть в пустыне, либо утонуть в болоте. Как-то не аппетитно.