Чтение онлайн

– Лорд Лейчестер мне не друг, – тихо сказала она.

– Я рад этому, – ответил он.

Глаза Стеллы потемнели и углубились, как это было свойственно ей, и она покраснела. Это правда, что лорд Лейчестер не был ее другом, она видела его и разговаривала с ним случайно и всего несколько мгновений, но кто был этот мистер Адельстон, чтобы он осмелился радоваться или сожалеть из-за нее?

Он быстро понял, что допустил промах, и быстро пришел в себя.

– Прошу простить меня, если я зашел слишком далеко при нашем незначительном знакомстве, но в тот момент я только подумал, что вы так недолго пробыли в Англии, что ничего не знаете о людях, которых мы хорошо знаем,

с которыми мы жили, и что вы не знаете настоящего характера лорда Лейчестера.

Стелла серьезно наклонила голову. Что-то внутри нее заставило ее взяться за оружие в защиту отсутствующего мужчины; одно слово "позорный" застряло и терзало ее разум.

– Вы сказали, что лорд Лейчестер был "печально известен", – сказала она с серьезной улыбкой. – Конечно, это слишком сильное слово.

Он на мгновение задумался, пристально вглядываясь в ее лицо.

– Возможно, но я не уверен. Я, конечно, использовал это как игру со словом "знаменитый", но даже тогда я не думаю, что был к нему несправедлив. Человек, чье имя известно по всей стране, чье имя известно как нарицательное, должен быть печально известен либо добром, либо злом, мудростью или глупостью. Лорд Лейчестер не славится добродетелью или мудростью. Больше я ничего не могу сказать.

Стелла отвернулась, слабый румянец окрасил ее лицо, странный трепет жалости, да, и нетерпения, появился в ее сердце. Почему он должен быть таким злым, таким безумным и безрассудным, настолько печально известным, что даже этот самодовольный молодой джентльмен мог спокойно морализировать о нем и предостерегать ее от знакомства с ним! О, как жаль, как жаль! Как сказал Шекспир: “Что человек с таким прекрасным лицом, похожим на бога, должен быть таким плохим”.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Джаспер Адельстоун все еще стоял с картиной в руке, но смотрел на лицо Стеллы с тайной настороженностью. Несмотря на все его внешнее спокойствие, его сердце билось быстро. Красота Стеллы была такого рода, что заставляла сердце мужчины биться быстро или вообще не биться; те, кто приходил, чтобы принести жертву в ее святилище, не предлагали никаких полумеренных жертвоприношений. Когда он смотрел на нее, его сердце бешено колотилось, а маленькие яркие глаза блестели. Он подумал, что она была прекрасна на вечеринке прошлой ночью, где она затмила всех других девушек деревни, как звезда затмевает свет лучины, но этим утром ее красота проявилась во всей своей свежей чистоте, и он Джаспер Адельстоун, критически настроенный светский человек, человек, чье мнение о женщинах его товарищи по Линкольнс-инн и холостяцким притонам в Вест-Энде считали достойным внимания, почувствовал, как его сердце ускользает от него. Он положил картину и подошел к ней.

– Вы понятия не имеете, какие красивые и свежие луга. Вы не прогуляетесь со мной к реке? – сказал он, решив застать ее врасплох и захватить в плен.

Но он не знал Стеллу. Она была всего лишь школьницей, невинной и несведущей в обычаях мужчин и мира. Возможно, из-за этого и из-за того, что она не выучила обычные избитые слова уклонения – обычную элементарную тактику флирта – ее нельзя было застать врасплох.

С улыбкой она посмотрела на него и покачала головой.

– Спасибо, нет, это невозможно. Мне нужно выполнить все мои домашние обязанности, и это, – она указала на солнце своей белой тонкой рукой, – напоминает мне, что мне пора за них взяться.

Он мгновенно взял шляпу, отвернулся, чтобы скрыть хмурость, которая исказила его лоб и испортила его лицо, и подошел к художнику, чтобы попрощаться.

Мистер Этеридж вздрогнул и уставился на него; он совсем забыл о его

присутствии.

– Прощайте, прощайте, вы уходите? Прошу прощения. Не могли бы вы остаться и выпить с нами чаю?

– Мистер Адельстоун хотел бы сначала пообедать, дядя, – сказала Стелла.

Затем она протянула ему руку.

– Прощайте, – сказала она, – и большое вам спасибо за цветы.

Он держал ее за руку так долго, как только осмеливался, а затем ушел.

Стелла, возможно, бессознательно, вздохнула с облегчением.

– Очень милый молодой человек, моя дорогая, – сказал мистер Этеридж, не отрывая глаз от холста. – Также очень умный. Я помню его совсем маленьким мальчиком и всегда говорил, что он добьется своего. Они говорят, что он так и сделал. Я не удивлен. Джаспер…

– Джаспер! – воскликнула Стелла. – Какое ужасное имя.

– А? Ужасное? Я не знаю … я не знаю.

– Но я знаю, – сказала Стелла, смеясь. – Ну, и что ты собирался сказать?

– Что Джаспер Адельстоун из тех людей, которые добиваются всего, к чему они стремятся.

– Я рада это слышать, – сказала Стелла, открывая дверь, – ради него; и я надеюсь, также и ради него, что он не обратит своего внимания на солнце или луну! – и со смехом убежала.

На кухне миссис Пенфорд ждала ее с нескрываемым нетерпением. На белом выскобленном столе стояли приготовления к выпечке, искусству, которому Стелла, настоявшая на том, чтобы быть полезной, уговорила миссис Пенфолд научить ее. Сначала эта добрая женщина настояла на том, чтобы Стелла ничего не делала в маленьком доме. Она с ужасающей серьезностью объявила, что такие вещи не подобают такой молодой леди, как мисс Стелла, и что она всегда делала это для мистера Этериджа и всегда будет делать; но не прошло и второго дня, как Стелла выиграла битву. Как сказала миссис Пенфолд, невозможно было устоять перед девушкой, в которой своеволие сочеталось с чарующей твердостью и убежденностью, и миссис Пенфолд сдалась.

– Вы покроетесь мукой, мисс Стелла, и у вашего дяди будет несварение желудка, мисс, вот что вы сделаете, – возразила она.

– Но мука сойдет, и дяде некоторое время не нужно есть пироги и пудинги; я их съем, я не против несварения желудка, – заявила Стелла и сделала восхитительно пикантный маленький передничек, который завершил завоевание миссис Пенфолд.

С песней на устах она ворвалась на кухню и схватила скалку.

– Я не ужасно опоздала? – воскликнула она. – Я боялась, что вы сделаете все до моего прихода, но вы же не были такой нехорошей, чтобы воспользоваться преимуществом, не так ли?

Миссис Пенфолд хмыкнула.

– Все это чепуха, мисс Стелла, для этого нет никаких оснований.

Стелла, обмакнув руку в муку, героически подняла скалку.

– Миссис Пенфолд! – воскликнула она с видом принцессы. – Женщина, каково бы ни было ее положение, которая не может приготовить джем или яблочный пирог, недостойна имени англичанки. Дайте мне варенье; хотя вам не кажется, что ревень был бы очень хорош для разнообразия?

– Я бы хотела, чтобы вы пошли и сыграли на органе, мисс Стелла, и оставили ревень в покое.

– Человек не может жить музыкой, – возразила Стелла, – его душа жаждет пудингов. Интересно, чего жаждет душа дяди – варенья или ревеня? Я, пожалуй, пойду и спрошу его, – и, уронив скалку, которую миссис Пенфолд успела поймать до того, как она упала на пол, она вытерла рукой пятнадцатую часть пола и побежала в студию.

– Дядя! Я пришла, чтобы изложить тебе конкурирующие претензии на ревень и клубничный джем. Одно сладкое и сочное на вкус, но несколько приторное; другое свежее и молодое, но несколько кислое…