Чтение онлайн

И из-за кого? Из-за придворного хлыща, оказавшегося племянником товарища министра внутренних дел. Ну и что, что помял его немного? В сыскном они еще и не так с преступниками разговаривали. Не пансион благородных девиц - полицейская управа. И вот благодарность - "волчий билет". "За недозволенное рукоприкладство, порочащее мундир...".

Тьфу, на вас!.. Вот только кто ж его на службу возьмет, с такой писулькой?.. Вздохнув от тяжких дум, Ерофеев взялся за штоф.

– Погодь, Степан Савельич, ты мне тверезый нужен!

Крепкая рука перехватила графинчик.

– А-а, Илья Спиридонович, - мутно

узрел он старого товарища, околоточного надзирателя полицейского управления Шмыгина.
– Давненько не видались. По службе, али как?..

Трактир, где вел битву с зеленым змием Ерофеев, не относился к числу популярных, хотя и был расположен на бойком месте. Его завсегдатаями были в основном приезжие купцы и командированные чиновники средней руки. Виной тому была недобрая слава питейного заведения.

Здесь всегда можно было встретить лихих обитателей столицы: фартовых бродяг, налетчиков и виртуозов чужих карманов. В трактире можно было купить щепоть дурмана и заказать половому девицу. Можно было нарваться на нож и оставить зубы в разудалой кабацкой драке. Отсюда пополнялся штат осведомителей сыскного отдела - за звонкую монету, графинчик казенной, или за вовремя отведенный взгляд от мелкого нарушение закона. Здесь частенько случались облавы, поэтому появление околоточного не выглядело необычным...

– Ты что ж Степан себя не блюдешь?
– с напускной строгостью спросил околоточный.
– Жизнь то не кончилась на этом.

– А-а, - пьяно махнул рукой бывший сыскарь, - куда мне податься-то теперь? В дворники?

Ерофеев положил на краюшку черного хлеба розовато-прозрачный кусок сала, наколол на вилку квашенной с яблоками капусты и неожиданно трезвым голосом добавил:

– И ведь в спину, ироды, насмехаются. Намедни Ленька Хрящ, вор фартовый, в шайку к себе звал. Изгаляться удумал, сосунок!

Мосластый кулак с грохотом ударил по дубовой крышке стола, заставив вздрогнуть пробегавшего мимо трактирного полового.

– Ленька, говоришь?
– недобро усмехнулся Шмыгин.
– Ну, этому мозги-то поставим на место. Но я не для этого тебя искал. Хочу тебе службу предложить.

Он махнул рукой, подождал, пока вышколенный официант не принесет еще одну стопочку, и взял в руки холодный графинчик.

– В грузчики решил меня пристроить, по дружбе старой?

Ерофеев угрюмо пожевал губами, опершись локтями на стол. На мгновение его лицо судорожно скривилось, так, словно боль, сдерживаемая до поры усилием воли, вдруг вырвалась наружу.

– Да нет, по самой, что ни на есть твоей специальности - порядок блюсти. В частной конторе. И с жалованьем щедрым.

Шмыгин аккуратно нацедил на четверть стакана прозрачной жидкости. Наколов на вилку маленький огурчик, он одним глотком опустошил емкость.

Бывший пристав бросил на него настороженный взгляд.

– Да кто ж такой небоязный, что опальным не брезгует?

С хрустом откусив огурцец, околоточный выдержал небольшую паузу и положил на грязную скатерть белый прямоугольник лощеного картона.

– Вот адрес, тебя там ждут. Спросишь Дениса Ивановича.

– И запомни!
– продолжил он, поднимаясь из-за стола.
– Он своих не продает!

– Денис Иванович, - просунулась в дверь кабинета голова Федьки .
– К вам начальник службы безопасности.

Ему нравилось именовать любую должность полным титулом, а в особенности свою: начальник службы канцелярии и делопроизводства торгового дома "Черников и сын". Все это проговаривалось скороговоркой, и затем степенно добавлялось: Емельянов Федор Ефимович.

За прошедшие месяцы Федька заматерел, из худенького паренька превратившись в крепкого и стройного юношу. Сказались, видно, постоянные тренировки со своим шефом. Именно так - на американский манер - звали подчиненные Дениса. Откуда это пошло, уже не вспоминалось - скорее всего, сам он и ввел. Вот только вихры у старшего по канцелярии остались прежними: черными и непослушными.

– Зови, - кивнул головой Денис.
– Если еще раз откроешь дверь без стука, уши оторву!

В кабинет с радостной улыбкой вошел Степан Ерофеев. В сорокалетнем мужчине, высоком, жилистом, с благородной сединой на висках, только глаза выдавали бывшего полицейского: цепкие, выхватывающие любую мелочь. Переквалификация из сыскаря в контрразведчика по финансовым вопросам давалась ему не легко. Но именно здесь проявлялся в полной мере один из основных постулатов сыска: каждое преступление оставляет финансовый след.

– Взяли голубчика Денис Иванович! С поличным взяли.

– Кто?

– Андрейка Марфин, из отдела ценных бумаг.

– И на кого работал?

– На Первый Купеческий.

– Этим то мы когда дорожку перебежали?

– Не знаю, Денис Иванович. Это уже не моя епархия будет...

Денис задумался. Грюндерство с европейских площадок полным ходом перебиралось в Россию. Схемы были незамысловаты и, по сути, мало чем отличались от собратьев будущего. Главный принцип был прост - продать можно любое дерьмо, если обернуть его в красивый фантик. Ну, а если начинка неплоха, то можно было продать и втридорога. В основном этим занимались нечистоплотные банки, хотя кто их видел - чистоплотных?!

Банк приобретал какое-нибудь предприятие у единоличного владельца: завод, лесопилку, ресторацию... Покупал намного дороже рыночной оценки. Этим сразу же давалось понять, что данное приобретение выгодно отличается от других, аналогичных.

Далее предприятие акционировалось. После чего начиналась массовая кампания в непродажной прессе и рассылка красочных проспектов будущим потенциальным акционерам, с предложением приобрести акции по подписной цене. Крупным инвесторам обычно предлагались скидки. В итоге подписные купоны с руками отрывались в кассах распространителей.

Газеты захлебывались от восторга, рассказывая о многократном превышении спроса над предложением, и безбедном будущем новых акционеров. Затем, подкупленные маклеры задирали котировки на биржах, которые и без того росли как на дрожжах. Все были довольны. До тех пор, пока банк не решал, что все - поигрались и будет! Сбрасывал свою часть акций по пиковой цене, а предприятие уже не представляло никакого интереса. Остальные акционеры получали в лучшем случае по двадцать - тридцать копеек со вложенного рубля.