Чтение онлайн

р

Я и не заметил, как стрелки "Фудзифильма" контрабандой протащили три часа через границу времени. До рассвета еще часа два. Ночь сплела уже три четверти своей липкой паутины. На работе я весь день буду как выжатый лимон. Госпожа Сасаки предупредила, что в субботу дел больше, чем в будни, потому что те, кто едет на работу, лучше следят за багажом, чем те, кто в выходные отправляется за покупками или с пятницы гуляет всю ночь напролет, кроме того, многие ждут субботы, чтобы прийти забрать то, что потеряли. Наверно, повсюду будут крутиться репортеры, вынюхивая что-нибудь новенькое про господина Аояму. Бедняга. Внезапно и бесцеремонно, словно пуля над ухом, звонннннннннит телефон. Этот буравящий звук вселяет чувство вины и страха. Телефон звонннннннннит. Странно. Телефон появился у меня только на прошлой неделе. Никто не знает моего номера. Телефон звонннннннннит. А вдруг это какой-нибудь извращенец забавляется, выбирая номера наугад? Стоит ответить, и моргнуть не успею, как этот

психопат окажется в моем душе. Ни за что. Телефон звонннннннннит. Бунтаро? Что-то случилось? Но что? Телефон звонннннннннит. Стоп. Мой номер знают в "Осуги и Босуги" -- допустим, одна из коллег Акико Като прочитала мое письмо прежде, чем та пустила его в машинку для резки бумаг, и невольно прониклась сочувствием к моему положению. Она связывается с моим отцом, которому приходится ждать, пока уснет его жена, прежде чем собраться с духом и позвонить мне. Он прячет свой хриплый, торопливый шепот в закрытой комнате. "Возьми трубку!" Телефон звонннннннннит. Пора делать выбор. Нет. Пусть он замолчит. "Возьми трубку!" Я слетаю со своего футона, цепляюсь ногой за крючки застежки, спотыкаюсь о футляр от гитары и кидаюсь к трубке.

– - Алло!

– - Гони голод вон -- съешь пиццу Нерон!
– - поет мужской голос.

– - Алло!

– - Гони голод вон -- съешь пиццу Нерон!
– - Мужчина слегка раздражен.

– - Да, вы это уже сказали.

– - В жизни не сочинял такого глупого джингла!
– - Голос становится мягче.

– - Я тоже.

– - Слушайте, молодой человек, вы принесли нам в офис флаеры, в которых говорится, что первые двести человек, которые позвонят вам до или после часа пик и пропоют: "Гони голод вон -- съешь пиццу Нерон!" -- получат бесплатно пиццу среднего размера на свой выбор. Что я сейчас и проделал. Я хочу свою обычную "Камикадзе": корж с моцареллой, банан, перепелиные яйца, гребешки, тройная порция чили, чернила осьминога. Перец не режьте. Я люблю его сосать. Дайте сосредоточиться. Итак, попал я в число первых двух сотен или нет?

– - Это шутка?

– - Лучше бы это было не так. Я всю ночь на работе и просто умираю от голода.

– - Похоже, вы ошиблись номером.

– - Не может быть. Это пиццерия "У Нерона", так ведь?

– - Нет.

– - Вы уверены?

– - Ага.

– - Означает ли это, что я побеспокоил частное лицо в четвертом часу утра?

– - Угу.

– - Мне очень, просто ужасно жаль. Я не нахожу слов.

– - Не беспокойтесь. Все равно у меня бессонница.

– - Простите, я говорил с вами так пренебрежительно! Я думал, вы -- один из этих болванов, разносчиков пиццы.

– - Ничего-ничего. Но, если говорить о пицце, у вас очень странный вкус.

Он с затаенной гордостью прищелкивает языком. Он старше, чем я думал.

– - Я сам ее изобрел. В "Нероне" ее прозвали "Камикадзе" -- я однажды слышал, как девушка, что принимает заказы, говорит так повару. Тут весь секрет -- в банане. Он склеивает все. Так или иначе, не смею отнимать у вас время. Еще раз примите мои самые искренние извинения. Моему поступку нет прощения. Нет прощения.
– - Он вешает трубку.

р

Я просыпаюсь в одиночестве. Летние звезды в окне почти совсем растаяли. Футон Андзу лежит на полу, небрежно отброшенный. Так похоже на Андзу. Снова забралась на крышу? Приподнимаю москитную сетку.

– - Андзу? Андзу!

Ветер раскачивает бамбук, и слышится кваканье лягушек. Прекрасно. Хочет дуться, пусть дуется. Через пятнадцать минут я уже оделся, позавтракал и шагаю по дороге к порту Анбо со своей спортивной сумкой и новой бейсболкой, которую Андзу купила для меня на карманные деньги, подаренные дядей Асфальтом. Я ловлю взглядом паром на Кагосиму, освещенный, как звездолет на стартовой площадке, и от волнения у меня бегут мурашки по коже. Наконец-то этот день настал. Я еду в Кагосиму, один, и я отказываюсь чувствовать себя виноватым из-за того, что покидаю свою глупую завистливую сестрицу на одну-единственную ночь. Отказываюсь. Да и можно ли верить в то, что она ночью наговорила о нашей матери? В последнее время она какая-то странная. Метеор оставляет царапину на темном пурпуре неба. Темный пурпур неба стирает царапину метеора. И тут мне в голову приходит грандиозная мысль. Это самая замечательная мысль в моей жизни. Я буду тренироваться, тренироваться и тренироваться и стану таким выдающимся футболистом, что в свой двадцатый день рождения буду сражаться за Японию против Бразилии в финале Кубка мира. На шестидесятой минуте Япония будет проигрывать восемь -- ноль, тогда меня вызовут на замену, и я забью три --> хет-трика[Author:A] подряд к концу дополнительного времени. Я буду в новостях в газетах и по телевизору во всем мире. Мама так гордится мной, что бросает пить, но самое главное -- отец видит меня, узнает и едет в аэропорт встречать самолет нашей команды. Конечно, Андзу тоже там, вместе с мамой, и мы воссоединяемся на глазах у всего мира. Как здорово. Как просто. Я весь горю от собственной гениальности и обретенной надежды. В одном из домиков Анбо светится огонек, а когда я прохожу по висячему мосту, то вижу всплеск на воде. Прыгает лосось.

Там, где начинается

устье реки, лощина становится крутой и узкой. Пшеничка и старики из Анбо называют ее Горлом. Здесь полно привидений, но мне не страшно. Я и боюсь, и надеюсь, что Андзу нападет на меня из своей засады. Лиц, что видятся между сосен, на самом деле нет. В том месте, где в сезон дождей дорогу затапливает вода, стоят ворота-тори, которые указывают на начало тропинки, змейкой бегущей вверх по холму к храму бога грома. Пшеничка предупреждала, чтобы мы не играли там. Она говорила, что, если не считать кедров --> Дземон[Author:A] , бог грома -- самый древний обитатель Якусимы. Стоит выказать ему малейшее неуважение, и, как только выйдешь в море, поднимется цунами и утопит тебя. Андзу хотела спросить, не то же ли самое случилось с нашим дедушкой, отцом мамы, но я заставил ее поклясться, что она этого не сделает. Госпожа Оки говорила кому-то из нашего класса, что он утонул в канаве лицом вниз, напившись до бесчувствия. Так или иначе, жители деревни никогда не беспокоят бога грома по таким мелочам, как экзамены, деньги или свадьбы, -- с этим они идут в новый храм отца Какимото, что рядом с банком. Но с просьбой о рождении ребенка, за благословением рыбацкой лодки или с заупокойной молитвой об умерших родственниках они взбираются по ступеням храма бога грома. Всегда в одиночку. Я смотрю на свои часы с эмблемой Зэкса Омеги. Времени полно. Сегодня в Кагосиме начинается мой путь на Кубок мира, и мне понадобится любая помощь, какую только можно получить. Поиски нашего отца -- большое дело. Для нас с Андзу нет ничего важнее. Не раздумывая больше, я забрасываю спортивную сумку за покрытый мхом камень и, вдохновленный порывом благочестия, бегу вверх по скользким от грязи ступеням.

р

Кладу трубку. Странный тип, чего он так долго извинялся? Может, хоть этот звонок снимет с меня заклятье бессонницы. Может, тело осознает, как оно устало, и наконец-то отключится. Ложусь на спину и пялюсь вверх, делая ходы шахматным конем по плиткам потолка, пока не забываю, на каких уже был. Начинаю снова. После третьей попытки до меня доходит бессмысленность этого занятия. Если мне не удается уснуть, то я с таким же успехом могу думать о письме. О Другом Письме. О Большом Письме. Оно пришло -- когда же?
– - в четверг. Вчера. Ну хорошо, позавчера. Я вернулся в "Падающую звезду" совершенно без сил. На девятой платформе, самой дальней от бюро находок, кто-то забыл тридцать шесть шаров для боулинга, а Суга снова проделал свой фокус с исчезновением, так что мне пришлось перетаскивать их оттуда самому, один за другим. Позже оказалось, что они принадлежат команде, которая ожидала их прибытия на Центральном токийском вокзале. Я открываю для себя, что, когда дело касается потерянного имущества, законы вероятности работают иначе. Госпожа Сасаки однажды обнаружила в тележке человеческий скелет, засунутый в рюкзак. Его забыл в поезде студент-медик, возвращаясь с прощальной вечеринки у профессора. Так или иначе, когда я прихожу в "Падающую звезду", с меня капает пот, а Бунтаро сидит на своей табуретке за конторкой, ложка за ложкой отправляет себе в рот мороженое из зеленого чая и изучает в лупу какой-то листок бумаги.

– - Эй, парень, -- говорит он, -- хочешь посмотреть на моего сына?

Это странно, потому что Бунтаро как-то говорил, что у него нет детей. Он показывает листок с расплывчатым темным пятном. Я хмуро смотрю на своего светящегося гордостью домовладельца.

– - Чудеса ультразвукового исследования!
– - восклицает он.
– - Внутри матки!

Смотрю на живот Бунтаро, и тот вспыхивает.

– - Очень смешно. Мы уже решили, как его назовем. Вернее, жена решила. Но я согласен. Хочешь узнать, какое имя мы выбрали?

– - Конечно, -- отвечаю я.

– - Кодаи. "Ко" -- путешествие, "дай" -- великий. Великое Путешествие.

– - Классное имя, -- говорю я (и действительно так думаю).

Бунтаро любуется на Кодаи под разными углами.

– - Видишь его носик? А вот ножка. Прелесть, а?

– - Прелестней не бывает. А это что за креветка?

– - А откуда мы, по-твоему, знаем, что он -- это он, а, гений?

– - О! Простите.

– - Тебе пришло еще одно письмо. Я бы соорудил для тебя персональный почтовый ящик, но тогда я бы лишился удовольствия вскрывать письма своих жильцов над паром. Вот.

Он вручает мне простой белый конверт: первоначально отправлен из Миязаки, а сюда переслан дядей Толстосумом из Кагосимы. Вскрываю его и обнаруживаю три помятых листа бумаги. На телеэкране сталкиваются вертолеты и взрываются здания. Брюс Уиллис снимает темные очки и, прищурившись, смотрит на этот ад. Прочитав первую строчку, я понимаю, от кого это письмо. Запихиваю его в карман куртки и взбираюсь вверх по лестнице -- не хочу, чтобы Бунтаро видел мое лицо.

р

На ступенях, ведущих к храму бога грома, полно паутины, которая цепляется за меня, рвется и липнет к лицу. Карамельно-прозрачные пауки. Я падаю и пачкаю колени в грязи. Пытаюсь выкинуть из головы все слышанные когда-то истории о том, что на этих ступенях живут привидения умерших детей, но когда пытаешься забыть что-нибудь, то тут же и вспоминаешь. Надо мной возвышаются гигантские папоротники. В расселинах среди корней прячутся речные крабы.