Шрамы
Шрифт:
Говоря о её лице, нельзя было не заметить, насколько утомлённой она выглядела. Морщины вокруг глаз не поддавались воздействию омолаживающих кремов, которые она добросовестно использовала каждый день. Её тёмно-синие глаза были затуманены усталостью, что сводило на нет эффект туши и подводки для глаз, которые она использовала, чтобы выглядеть более утончённо. Мы со Стивеном пошли в неё по части внешности, но я надеялась, что смогу состариться лучше, чем она. Или, по крайней мере, буду выглядеть на свой возраст.
— Если бы я не знала тебя лучше, я бы спросила, не
— Ну, я вроде как что-то натворила. Ладно, я действительно кое-что натворила.
Её глаза слегка расширились.
— Если ты хочешь сказать, что привела в наш дом ещё одну бездомную собаку без моего разрешения, то можешь вернуть её на улицу прямо сейчас.
— Да ладно тебе! Это случилось всего один раз! И мне было всего двенадцать. — У моей мамы была аллергия на собак, и хотя теперь мы жили в месте, достаточно большом, чтобы вместить половину населения Энфилда, и ей, как всегда, не нужно было приближаться к собаке, она всё равно не разрешала мне её завести.
— Я бы не стала сомневаться, что ты сделаешь это снова.
— Если бы я сделала это снова, я бы, наверное, привела домой лошадь. Или, может быть, аллигатора. Да, я бы завела аллигатора в качестве домашнего животного и назвала бы его Луиджи или Марио.
Она вздохнула и заправила прядь волос за ухо.
— Ладно, Мели, что всё это значит?
Я взяла с прилавка яблоко.
— Ты хочешь плохие новости или на редкость плохие?
Она нахмурилась.
— Мели, выкладывай.
Я подбросила яблоко в воздух и ловко поймала его другой рукой.
— Может быть, меня отстранили, а может быть, и нет, — произнесла я на одном дыхании.
Она нахмурилась еще сильнее.
— Что?
— Меня отстранили от занятий.
Она уставилась на меня, раскрыв рот от удивления, а затем рассмеялась.
— Ладно, на мгновение я подумала, что ты серьезно. — Она открыла холодильник и достала бутылку воды. — Не шути так, ладно? Я сегодня немного устала, так что твои обычные шутки, возможно, немного излишни.
— На самом деле, я серьезна, как сердечный приступ. — Лучше всего было рассказать ей все сразу, и я глубоко вздохнула. — Стивен купил наркотики у младшего школьника сегодня утром. Когда я узнала об этом, я попыталась поговорить с ним, но его слова полились быстрее, чем его мысли, и я потеряла контроль. Я ударила его и, вероятно, сломала ему нос. Директор увидела это и решила отстранить меня от занятий на целую неделю. А теперь Стивен снова пропал и не отвечает на мои сообщения и звонки. Конец.
Я поклонилась, вытянув одну руку вперед, а другую прижав к груди, готовая принять награду как самый большой гуманист в мире. Но не было ни аплодисментов, ни слез радости. Она оставалась неподвижной, словно полностью лишившись дара речи. Я бы подумала, что она меня не услышала, если бы не её слишком сильная хватка на бутылке с водой.
Я
— Сейчас самое время тебе либо (а) разозлиться и накричать на меня, либо (б) швырнуть в меня бутылкой, хотя я надеюсь, что этого не произойдёт, потому что тогда мне придётся вызывать Опеку, либо (в) вспомнить, что я тебя очень сильно люблю, и сказать мне, что всё будет хорошо, даже если наступит конец света. — Я широко улыбнулась, почти желая посмотреть на неё щенячьими глазами, но я терпеть не могла, когда люди так делают, и предпочла бы понюхать свои ноги, чем делать это.
Её взгляд метался от одного к другому, а три горизонтальные морщинки на лбу стали глубже, чем Гранд-Каньон.
— Как насчёт того, чтобы (г) не делать ничего из вышеперечисленного и (д) держать вас обоих под замком до самой смерти?
Я поморщилась, перекидывая яблоко из одной руки в другую.
— Да ладно, мам. Домашний арест — это такая устаревшая форма наказания.
— Ты бы предпочла, чтобы я выпорола вас обоих ремнём? — Она покачала головой, ставя бутылку на стойку. — А теперь серьёзно. Ты снова ударила своего брата? Что я тебе говорила о том, чтобы не бить его?
— Но в тот раз он ударил тебя! Что мне оставалось делать? Просто стоять и смотреть, как весь мир узнал, какой у меня замечательный брат?
Она коснулась своей щеки, где он оставил синяк, когда она отказалась дать ему больше денег, и отвела взгляд в сторону. Синяк уже несколько дней не сходил с её лица, но даже тогда она не обращала на него внимания, как будто это было незначительное происшествие. Как будто он не совершил с ней одну из самых ужасных вещей, которые только мог сделать, только потому, что отчаянно нуждался в новых наркотиках. Как будто всё, что он делал, можно было простить, потому что он был её любимцем.
— Он был совершенно неправ, но тебе не следовало его бить. И теперь ты не только ударила его снова, но и, возможно, сломала ему нос? И тебя отстранили от занятий? — Она ущипнула себя за переносицу. — Из всех вещей… тебе следовало быть умнее.
Она потерла лоб, внезапно постарев на десять лет. В этот момент она была почти похожа на Гэндальфа, не хватало только седой бороды и волос.
— Прости, мам. Он перешёл все границы, и я просто потеряла контроль. — Она не знала, что этот человек сказал о ней, и было лучше, чтобы так и оставалось. Ей не нужно было ещё раз слышать, как мало он уважает её или отца. — Я даже не поняла, как это произошло, но я знаю, что это было неправильно.
— Где он сейчас?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Как я уже сказала, он игнорирует меня
Она потянулась к своей сумочке, лежащей на столе, и достала телефон.
— Я должна проверить, всё ли с ним в порядке.
— Удачи тебе в этом, — пробормотала я.
Она встретилась со мной взглядом, когда поднесла телефон к уху.
— Ты уверена, что это правда? Что он покупал наркотики в школе?
Она всё ещё не могла поверить в это. Ей всегда было проще отрицать правду, чем признавать её, но рано или поздно ей пришлось бы проснуться.