Чтение онлайн

— Что с тобой? И почему ты вдруг помрачнел?

Как объяснить, что случилось? Многое случилось! И многое еще случится... Но нежное сердце слабой женщины... найдется ли в нем столько силы, чтобы все узнать и все выдержать?

Мушег решил подготовить ее исподволь.

— Вот видишь, Сатеник, — начал он мягко, — всего на одну ночь я оставил тебя, и ты уже неспокойна. А если бы пришлось расстаться надолго?

— Я бы страдала еще сильнее.

— Но ты перенесла бы разлуку?

— Научилась бы терпеть, если б это было необходимо.

— Что ты понимаешь под необходимостью?

— То, что не раз бывало — например, ты уйдешь на войну.

—

Скоро уйду...

Жена не ждала такого ответа. Она готова была взять свои слова обратно, но сказанного не воротишь: она дала согласие, не узнав заранее, каковы намерения мужа. Словно потеряв что-то очень важное, она опустила голову и не отрывала взгляда от покрывавших пол ковров, хоть и не было у нее надежды найти потерянное. Волнение и растерянность молодой княгини сильно подействовали на Мушега, которому впервые довелось испытывать душевную стойкость жены. Он решил подбодрить свою любимую:

— Как легко ты надломилась, Сатеник! А я-то думал, что ты тверда духом...

— Я тверда... — отозвалась она, подавив рыдание. — Но что делать? Три года мы женаты, и с той минуты, как я вошла в этот дом, не помню дня, чтобы ты наслаждался покоем.,. Вечно стрелами отираешь пот со лба... Войны, вечно войны... вечно кровь... вечно гибель... Когда же перестанет литься кровь?

— Никогда, — резко ответил князь. — Пока человеческие нрава отмеряет меч — никогда!

Жена ничего не ответила. Она по-прежнему не поднимала головы, словно боясь встретить гневный взгляд мужа.

Он продолжал уже более спокойным тоном.

— Как поступила бы ты, моя родная, если однажды утром твой мирный сон был бы нарушен дикими воплями разъяренной толпы? Ты открыла бы глаза и увидела себя и свое чистое ложе в кольце озверевших врагов. Твое дитя, частицу твоего сердца, чья улыбка тебе дороже жизни, чей невинный лепет наполняет тебя таким блаженством, выхватили бы из колыбели и ударили оземь... Твою роскошную опочивальню обобрали бы до нитки, а тебя, босую и простоволосую, погнали бы в Персию. Там жестокий надсмотрщик еще до зари кнутом выгонял бы тебя каждое утро, вместе с толпой других пленных, на выжженные солнцем поля Сузы. И ты, в кровь изранив свои нежные пальцы, пропалывала бы посевы мака, яд которого так услаждает персов. Год за годом уходила бы жизнь... тоска по родине, тоска по родным и близким, непосильный труд изнурили бы твое тело и твою душу... И однажды какой-нибудь путник, проходя мимо, остановил бы взор на несчастной рабыне. И тогда твой наглый надсмотрщик ткнул бы в тебя пальцем и сказал бы прохожему: «Это жена спарапета Армении и дочь Мокского князя»! Вот для чего война, Сатеник, вот для чего льется кровь — чтобы этого не было!

Благородная мокская кровь вскипела в Сатеник. Ее лазурные глаза полыхнули пламенем, и в голосе зазвенело негодование:

— Не бывать этому! Чтобы мое дитя вытащили из колыбели?.. Прежде путь до нее будет выстлан трупами, и мой труп будет последним!

— Все может случиться, — невесело отозвался муж. — Беда надвигается... Ты еще не знаешь, какие тучи собираются над нашей страной. Я как раз обдумывал все это, когда ты пришла. Ты должна знать все, чтобы мы могли вместе подумать о безопасности твоей и ребенка.

И он поведал жене об отступничестве Меружана и Вагана, о том, что они приняли персидскую веру и ведут персидское войско на Армению, о злодейских замыслах, которые они лелеют словом, обо всем, что знал сам и считал нужным сообщить жене.

— Позор им, тысячу раз позор! — в горе

воскликнула она. — Мало нам было внешних врагов — теперь враги завелись среди нас.

— Да, среди нас... — повторил Мушег, удрученно покачав головой. — Потому-то нам придется вести две войны сразу — с чужими войсками и со своими родичами. Персы — наши внешние враги, наши извечные супостаты — не так опасны, как враги одной с нами крови. Ваган Мамиконян, мой дядя, пал столь низко, что возжелал должности спарапета, принадлежащей его родному брату, обманом, предал его в руки персидского царя и ценою гибели моего отца добился его должности. Теперь он идет сюда. У меня нет сомнений, что человек, столь низкий душою, сам первый выдаст персам и меня, и тебя, и всех наших, лишь бы еще более угодить своим господам.

— Самвел знает об этом?

— Знает.

— Бедный Самвел! Как он теперь страдает... Я видела его утром из окна, когда он провожал Саака и Месропа. На нем лица не было. Грустный, худой, будто давно и тяжко болен. Так измениться за несколько дней...

— У него чуткая душа. Любая низость ранит его.

— Что же он будет делать?

— То же, что и мы, — Мушег нарочно ответил неопределенно и поспешил перевести разговор на другую тему.

— Теперь ты все знаешь, Сатеник. Я уезжаю через два дня: мы должны пресечь зло в зародыше. Я разумею под этим, что мы должны преградить путь врагу прежде чем он вступит в нашу страну. Но меня терзает мысль о тебе и о ребенке. Что станется с вами, когда я буду далеко? Ты ведь слышала, какие козни строит мать Самвела.

— Слышала... Это исчадие ада, а не женщина, — горько заметила Сатеник.

— Да, исчадие ада... Из-за нее весь наш замок сейчас как на вулкане — в любую минуту все может взлететь на воздух. Вот я и ломаю голову, как более или менее обезопасить вас, пока буря не утихнет. Но найти безопасное место не могу.

— Самое безопасное место — под защитой твоего войска, — спокойно ответила Сатеник.

Ответ жены, мудрый и по-мужски решительный, поразил и обрадовал Мушега. В этом ответе видна была мужественная душа дочери мокской земли.

Эти слова не были сказаны ни сгоряча, ни наобум, они были глубоко продуманы. Когда муж обрисовал ей неутешительное положение дел, в уме Сатеник сразу же родилась эта мысль. Чтобы пояснить ее, она добавила:

— Ты говоришь, что Меружан и твой дядя постараются захватить семьи всех нахараров и, конечно, нашу семью тоже. Раз так, и мне и женам всех нахараров разумнее всего искать прибежища именно в стане наших войск. Мы возьмем наши колыбели, пойдем рядом с нашими мужьями и своими руками будем врачевать их раны...

Совет жены показался Мушегу как нельзя более уместным. Другого выхода не было. Так и следовало поступить. Нахарары должны были объединить все свои войска для борьбы с врагом, значит, их родовые замки — защита и прибежище их семей — остались бы без защиты. Между тем, враг приложит все усилия, чтобы захватить эти замки. А если нахарары будут защищать только свои замки, они раздробят свои силы, армянское войско окажется малочисленно, а границы страны — открыты для вторжения.

Однако теперь возникало другое неудобство. Мушег должен был выехать через два дня. Если он возьмет семью с собой, то этим обнаружит перед всеми свои намерения, которые стремился хоть па какое-то время скрыть. И потом, на нем ведь лежала обязанность позаботиться о безопасности семей дяди и двоюродных братьев; он не делал различия между ними и своей семьей.