Саломея
Шрифт:
— Друг мой Артемий, я вырастил хищника, которого не в силах более удерживать в своих руках, — вдруг отвечал герцог, отчего-то смиренно и грустно. — Тебе не нужно уже мое покровительство, и мои разрешения, и я не могу этого не видеть. Нет, не возражай! Постепенно ты вытеснил меня отовсюду, со всех высот, и мне остаётся довольствоваться лишь той ролью, которой все меня так попрекают. Что ж, с чего начал, тем и закончил. Впрочем, и это моё место тобою, кажется, уже занято.
— Господь с вами, герцог! — пробовал возразить Волынский, тем не менее польщённый. — Ваша светлость забыли, что я жизнью вам обязан, — с чувством произнёс министр. — Вы меня
— Я не могу более позволить тебе или запретить… — Герцог отвёл от лица чёрно-белую прядь, цвета перец и соль. — Отныне ты сам себе хозяин, я выписываю тебе вольную. Только вот ведь что — всё, что в твоей записке сказано об Остермане, годится также и для меня. Ты ведь не называешь имён…
— Для такого надобно иметь богатейшее воображение!
— Поверь мне, воображения у людей предостаточно, — отвечал герцог, и в зеркальных глазах его, чуть приподнятых к вискам, встала смертная печаль. — Записка твоя хороша, и жаль будет, если пропадёт. Даже Маслов мой таких трактатов не писал. Он всё тщился освободить крестьян, а ты задумался о дворянской воле, как в Польше. Но прежде, чем прочесть матушке записку, подумай и обо мне. Что станется с бывшим твоим патроном, если затея твоя будет иметь успех?
— Ничего не станется, поверьте мне, ваша светлость.
Герцог, словно теряя равновесие, вцепился в спинку стула. Руки его дрожали.
Волынский подошёл, накрыл его руки своими и произнёс вкрадчиво и утешно:
— Погодите хоронить себя, ваша светлость. Я никогда не сделал бы ничего, что могло бы грозить вам. Я ваш слуга, ваш друг и никогда не подвергну вас опасности…
Секунду смотрели они друг другу в глаза — прекрасный победительный министр, воистину ангел с огненным мечом, и герцог, никогда и ни в чём не уверенный. Герцог больше не отдёргивал рук, и прекрасный его министр вдруг в стремительном порыве сжал его пальцы так, что звякнули перстни, и весь подался навстречу. Герцог, трепеща, отступил и произнёс совсем тихо:
— Если ты любишь меня… Нет, Артемий, ты делай так, как подскажет сердце, больше я тебе не хозяин, ступай, — порывисто обнял своего протеже герцог и затем театрально отвернулся. — Прощай, Артемий.
«Жалкий тип, — в сердцах едва не плюнул Волынский. Он откланялся, отступил в прихожую и принял от лакея бобровую, сталью отливающую, тяжёлую шубу. — А ведь он сейчас отказался от меня! Вроде герцог и выше меня по своему положению, а смотрит — снизу вверх, как лакей. Я-то думал, что еду верхом на тигре, а это вовсе и не тигр, это воистину драный кот… Куда ж ему до тебя, храбрый брат мой, бедный брат мой, Виллим Иванович…»
В первый раз копию шпионского экстракта Цандер Плаксин решил сделать для Лёвенвольда в точности такую, как подавал он утром герцогу. Вдруг у этого проныры есть верный способ, чтобы его проверить. В маленький дворец гофмаршала Цандер на этот раз пробрался через дверь для слуг, но дотошный Кейтель тут же изловил его в прихожей, заставил обстучать сапоги от снега и препроводил в хозяйскую спальню.
Лёвенвольд и в самом деле только что встал — он сидел перед зеркалом, в атласном шлафроке, с растрёпанными чёрными волосами,
— Господин Плаксин к вашему сиятельству, — отрекомендовал Кейтель и вышел.
Господин Плаксин переминался с ноги на ногу на персидском ковре, и сапоги его, несмотря на недавнее обстукивание, оставляли вокруг себя неприглядную лужу.
— Давай, — гофмаршал, не глядя, протянул к Плаксину узкую руку, тем временем рассматривая в зеркале, что такое вскочило за ночь у него на лице, — а я потом почитаю.
«А надо тебе?» — злобно подумал Плаксин и протянул ему свёрнутый экстракт.
Лёвенвольд взял листок, развернул и пробежал глазами наискосок.
— Занимательно… Значит, Крысина дала-таки Густаву… Бедняга Бинна… — Гофмаршал опять свернул листок, бросил на стол и принялся копаться в ящичке. — С утра всегда беда с наличными деньгами, ночью карты, а банкир приходит только к пяти, — проговорил он сердито. — Но для тебя-то я найду… Тебе повезло, Цандер, тебе достался наниматель, который сам делает за тебя твою работу. Вот твои деньги, и вот записка — привет от господина Остермана. Это к твоему сегодняшнему вечернему свиданию, шпаргалка.
Лёвенвольд бросил Плаксину в руки сперва несколько монет в шёлковом кисете, потом свернул птичкой какой-то листок и тоже пустил — в его сторону.
Цандер поймал, развернул.
— Дарсен Кубанцов, конюх в доме полковника Еропкина, — прочёл он недоуменно. — Что мне делать с этим, ваша сиятельная милость?
— Кубанцов же, дурак! — рассердился гофмаршал. — Ты что, не понимаешь? У высокогерцогской светлости вся полиция на жалованье, арестуйте мальчишку по какому-нибудь ничтожному поводу — и у тебя появится заложник для разговора с Базилькой. Кто шпион из нас, ты или я? Ты правда не понимаешь?
— Дарсен сын Базиля? — догадался Цандер.
— А я о чём? — Лёвенвольд смешно сморщил нос и махнул на Цандера золотисто-атласным рукавом. — Иди уже, иди, чего ты топчешься. Мне нужно принимать ванну. До завтра, мой Цандер.
Цандер поклонился и вышел. Кейтель проводил его к выходу, подал тулуп — как барину.
По дороге в манеж, в свой кабинет, Цандер думал о том, как сильно отличается Лёвенвольд на службе, в роли обер-гофмаршала, и Лёвенвольд, так сказать, в приватной беседе. Где маска, а где истинное лицо? Хотя у таких людей, наверное, и вовсе нет никакого истинного лица. Цандер попробовал посчитать, сколько лет Лёвенвольду, старше он или нет самого Цандера, и вышло, что Лёвенвольд старше.
«Полезно быть бездельником, — подумал Цандер. — Я выгляжу как побитый жизнью ветеран, а этот — всё как мальчик, несмотря на его седые пряди. Но говорят же — маленькая собака до старости щенок».
Цандера смутили две фигурки по сторонам гофмаршальского зеркала — два округлых золотых человечка с крылышками, один целился из лука, другой хохотал, задрав пятки.
«Вот кто это у него — ангелы благовещения или те самые его anges d’equilibre?»
— Мне кажется, гофмаршал попросту желает не терять тебя из виду, чтобы чувствовать, как бьётся пульс, — предположил рассудительный Волли. — Остерман спит и видит, как министра везут на кичу, и наш патрон уже готов, чтобы свою прежнюю игрушку арестовать — ждёт только повода. Ведь нельзя отправить человека в тюрьму ни за что.