Саломея
Шрифт:
Аксёль поклонился и быстрым шагом направился к выходу. И стройной тенью летел за ним Вольдемар Плаксин.
— Где дом Масловых? — спросил его Аксёль уже на улице. — Ехать нужно или ногами дойдём?
— Дойдёшь, — кратко ответствовал Плаксин. — Я провожу.
Они шли не то чтобы долго, но Аксёль успел заморозить уши и нос. Плаксин вел его какими-то задворками, залитыми помоями, и Аксёль затосковал было — как он явится в приличный дом в грязных сапогах. У дома Масловых он нарочно потоптался в сугробе,
— Я к хозяйке, — сказал Аксёль, — к вдове господина Маслова.
Горничная зажала рот платком, всхлипнула и впустила Аксёля. Тёплый дух чужого протопленного дома охватил его медвежьими лапами. Из комнат вышла хозяйка — молодая востроносая женщина в домашнем платье. Она не плакала, но руки её дрожали. Аксель передал записку в эти дрожащие руки.
— Граф соболезнует вашему горю, — проговорил он мягко, — и поручил мне расследовать…
— Я не дам его резать, — твёрдо и зло отвечала хозяйка. — Граф ваш безбожник, а нам ещё в церкви отпевать.
— Он и не велит резать, — оправдался Аксёль, — только взглянуть. Прочтите, в записке всё должно быть — я не читал, что он пишет.
— Несли и не читали? — не поверила вдова.
— Я никогда не читаю чужого.
Хозяйка ещё раз пробежала глазами записку, скомкала, бросила в карман передника.
— Идёмте же, только ничего не трогайте. Вы тоже можете умереть.
— Отчего же? — театрально удивился Аксёль, следуя за нею по галерее рассветных комнат.
— Муж знал, что умирает от яда. Последние дни он ночевал в кабинете, чтобы не погубить меня и детей…
Вдова вошла в кабинет, Аксёль следом за нею, и горничная внесла два подсвечника. На диване лежало тело человека с осунувшимся, тёмным лицом, с запавшим ртом. От тела уже пахло — тяжело и муторно. Аксёль взял свечу, подошёл, пригляделся — вся подушка была в выпавших длинных волосах. Лицо покойного, с синими губами, было очень уж страшно — придётся гримировать его перед похоронами особенно тщательно.
Хоть и не велено было спрашивать, Аксёль спросил:
— Давно ли это началось? Он долго болел или сразу помер?
— Месяц назад муж мой сидел на обеде рядом с княгиней Лопухиной. На княгине был перстень с розовым камнем, — тихо, отчётливо проговорила вдова. — такие перстни носят ещё все Лёвенвольды. Княгиня — метресса младшего из них, если вы не знали. Ваш граф ничего не станет делать. Но пусть он хотя бы обо всём услышит. Мой муж умирал месяц, и никто не верил ему, когда он говорил, что отравлен, никто не попытался помочь. Он потерял волосы и зубы, он выблевал всего себя за этот месяц. Мой муж был совсем молодой человек, обер-прокурор, и стал бы генерал-прокурором, если бы не был столь доверчив…
— Поверьте, следствие на верном пути, — заверил Аксёль,
«Так это и есть тот самый обер-прокурор, тот Маслов, на которого все наши ставили, — подумал Аксёль, — непримиримый враг крепостного рабства. Чёрт бы драл гофмаршала, ей-богу!»
Все медицинские знания говорили об одном — перед ним отравление ядом аква тофана, редким смертельным ядом, губящим жертву медленно, в течение месяца. Весь этот месяц умирающего снедала невыносимая печаль, выпадали зубы и волосы. Аксёль всё это видел — на трупах, которые частенько вскрывали в морге два надменных господина Рьен.
— Он ничего не сделает, ваш фон Бюрен, или как вы его зовете теперь — фон Бирон, этот ваш самопровозглашенный канцлер империи. Он поплачет, выразит соболезнования и назначит пенсию. И никого не накажет. Но пусть он хотя бы знает, как это было, расскажите ему. Змея на его груди когда-нибудь укусит и его самого.
Аксёль поставил свечу на стол и поцеловал вдове руку.
— Я постараюсь всё передать без изъятий, — проговорил он с искренним сочувствием, — ваш супруг опередил своё время, он мыслил дальше нас и был лучше нас…
— И — ни-чего, — вдова отняла руку, повернулась и медленно вышла из кабинета.
Горничная проводила Аксёля до дверей. На улице мужественно мёрз Вольдемар Плаксин.
— Бегмя бежим! — скомандовал он.
И они, в самом деле, побежали бегом до самого манежа. У Аксёля нос не успел замерзнуть. Так и влетели в манеж — раскрасневшиеся, окутанные паром.
— Опоздали, — без эмоций проговорил Плаксин.
Среди опилок и конских яблок граф фон Бюрен беседовал с господином Тофана. То есть, прости господи, с обер-гофмаршалом Лёвенвольдом.
— Но ты иди, рискни, — Плаксин толкнул Аксёля в спину.
Аксёль направился к этим двоим, ожидая, когда они закончат разговор и у него появится право открыть рот. Они говорили по-французски — не иначе, для того, чтобы не поняли слуги, — и до Аксёля донёсся обрывок длинной французской фразы, произнесённой гофмаршалом горько и нежно:
— Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…
На что Бюрен отвечал ему на своём отрывистом лоррене:
— Какое сердце, Рене? У нас у каждого давно своя война…
— Не называй меня так! — зашипел гофмаршал.
— А как тебя называть? Герр Тофана? — Бюрен не улыбался, но чёрные глаза его смеялись. Гофмаршал повернулся, плавно, как механическая фигурка на табакерке — взметнулись веером золотые одежды, — и вылетел пулей прочь, осыпав замершего Аксёля метелью золотых блёсток.
— Давно ждёшь? — увидал Аксёля Бюрен.
То есть раньше совсем не видел, во все глаза смотрел на другое.