Саломея
Шрифт:
— Ты думаешь, я донесу на него? — спросил Аксёль почти сердито.
— Боюсь угадывать.
— А я ему сочувствую. Ведь если решатся они — брошу кнут и с ними пойду, — сознался вдруг Аксёль, с усилием, словно переступив внутри себя некий порог.
— А если вдруг привезут их к нам? — спросил тогда доктор.
— Скажусь больным. Пусть Тороватый отдувается.
— Жестоко, — усмехнулся Ван Геделе. Ваня Тороватый был катов новый помощник, дохляк и бездарный растяпа, вечно вырывал пытаемым плечо из сустава — так, что не вправить. Аксёль сам частенько на него жаловался.
Аксёль помолчал. Он поднялся со стула и стал у окна рядом с Ван Геделе.
— Знаешь, доктор, я ведь студентом был раньше. В Альбертине учился, в славном городе Кёнигсберге. Папенька
— Я знаю. Нищие, и себе на уме.
— Тот мой картёжный противник постарше был меня, мне двадцать лет, ему за тридцать. Пел, как птица сирин, чтоб я сел с ним играть. А дальше ты понял. Продул я шулеру сему и содержание годовое, и долю в имении. Под расписку. Он уже тогда ловко эти расписки сочинял, о переводе авуаров. Такие же стопкой лежат в папке у Прокопова — красивые, разумные, аккуратные, комар носа не подточит.
— Неужели… — не поверил Ван Геделе. — Да не может быть! Ты знал герцога в Пруссии?
— Только тогда его звали куда как проще, всего лишь Иоганн фон Бюрен. А девчонки звали его Эрик, вернее, месье Эрик, он врал всем, что француз, но, конечно, никто ему не верил.
— И с тех пор ты его и ненавидишь? — догадался доктор.
— Вот и нет. После той истории я бросил учиться, запил, опять играл, убил человека на дуэли. Но винить в своих бедах прусского шулера — да уволь. Сам я был изрядно хорош. После дуэли я сбежал в Петербург, узнал, что папенька мой помер и всё наследство он сгоряча оставил брату. Я побывал и матросом, и даже кулачным бойцом, прежде чем папа нуар взял меня в каты. Вернее, сперва, конечно, только лишь в помощники. Я узнал про тюремный тотализатор и из озорства поставил на нумер один. Но это было в тридцатом. Нумером один был Ванечка Долгорукой. А мой Эрик Бюрен был тогда ещё никто и ничто. Ставка моя сыграла, и я ставлю и ставлю с тех пор на нумер один — просто из постоянства.
— Ты его ненавидишь, — мягко возразил Ван Геделе, — это заметно. У тебя даже лицо дёргается, когда ты о нём говоришь.
— То старая история. И совсем уже не про то.
— Расскажи.
— Прежде, до Артемия Волынского, у Бирона, тогда ещё графа Бюрена, был другой любимец. Самый первый, и самый, наверное, для него дорогой. Двор только переехал к нам из Москвы, и мне интересно было, я за всем следил, во всё вникал. И на допросах от своих жертвочек обо всех придворных, конечно, наслушался. И про этого Маслова — тоже. Знаешь, это был совсем другой человек, ничуть не похожий на нынешнего Волынского. Ни игры, ни эпатажа. Маслов был не из дворян, из разночинцев, из подьячих, и своим умом дослужился до обер-прокурора. Без всяких шашней, какие порой у любимцев бывают с патронами. Я видал его потом — тощий, как циркуль, лицо как у воробушка, куда там шашни. Но умный. Очень умный, на что мне люб Артемий Петрович, но нет — Маслов был умнее. За границей учился, экономические теории знал. Мои жертвы, что мне про него рассказывали, врали даже, что Маслов умнее самого Остермана, но то, конечно, навряд ли. Обер-прокурор — это аудитор, и Бирон позволял своему протеже и проверять приговоры Сената, и отменять их, и докладывать обо всём лично царице. Маслов был его оружием, продолжением направляющей руки, он делал то, что сам Бирон делать боялся, или не умел. Но ему очень это делать хотелось. И обер-прокурор стал остриём его шпаги. Маслов хотел ограничить самоуправство помещиков над крестьянами, как это сделано в Силезии — никаких побоев, только штрафы. Он сам был из бедных, и знал, как бедные живут, и не боялся говорить вслух любую правду — и говорил, он рассказал царице о тогдашнем страшном голоде в Смоленске, и она даже плакала. И велела навести порядок в Смоленске. Все смоленские помещики тогда возненавидели — и Маслова, и его патрона. Я подумал ещё — не так уж плох мой Эрик Бюрен, если он покровительствует столь славному человеку.
— А потом? Наверное,
— А как же. Было и потом.
Не успел Аксёль отпраздновать своё посвящение в целого ката в ноябре тридцать пятого года, как жизнь назначила новый, неожиданный экзамен. Ранним почти уже зимним утром, морозным и тёмным, перешёл Аксёль по льду замёрзшую реку и явился на службу — и в дверях уже встречал его секретарь Хрущов с самым загадочным лицом.
— Человек тебя ожидает в моём кабинете… — Секретарь неожиданно обнял Аксёля за плечи, склонил свою голову к его голове, и зашептал: — Человек этот — Вольдемар Плаксин. Говорю тебе это, чтоб ты знал, с кем пойдешь.
В кабинете ожидал Аксёля изящный, стройный господин. Аксёль тут же припомнил, что господа Плаксины начинали свою карьеру, сидя шпионами в печной трубе.
— Вы Пушнин? — уточнил Плаксин, ощупывая могучую фигуру Акселя чёрными бегающими глазами. — Тот самый Пушнин, который кат, но с геттингенским дипломом лекаря?
— Он самый.
— Попрошу проследовать за мной, — пригласил изящный Плаксин. — Вас желает видеть его сиятельство граф фон Бирон.
«И на что я ему?» — подумал тогда Аксёль, усмехнувшись про себя французской транскрипции графского имени — забавная бывает у некоторых гордыня…
Он ожидал, что на выходе встретят их гвардейцы или хотя бы графские гайдуки, но Плаксина никто не ждал. Вдвоём перешли они реку по льду. На горизонте еле-еле занималась заря.
— Разве граф не спит? — спросил Аксёль. — Ваше благородие?
Но спутник ничего ему не ответил, даже после раболепного благородия. Аксёль задумался, в каком чине может быть Плаксин и что он за человек, дворянин ли? Миновали они императорский дворец — Аксёль удивился, но промолчал — и задворками привёл его Плаксин к манежу.
— На графа в упор не таращиться, лапы не тянуть, — кратко проинструктировал спутника Плаксин, — обращаться соответственно титулу. Как его сиятельство выглядит, знаешь?
— Уж не ошибусь, — пообещал Аксёль. — Там, небось, один такой красавец.
Плаксин смерил его подозрительным взглядом:
— Иди с богом. И знай — я слежу за тобой.
Аксёль пожал плечами и вошёл в манеж. Несмотря на раннее время, здесь суетилась прорва народу — но то были конюхи, лакеи и прочая невзрачная шушера. Да, графа, гарцевавшего на гнедом ахалтекинце, он увидел сразу. И сразу узнал повадку — ихнего любимого господина фон Мекка. Впрочем, он тогда давно уже знал…
Аксёль приблизился — никто его не останавливал, но он чувствовал спиною зоркий глаз Вольдемара Плаксина.
Фон Бюрен спешился и ждал его, играя тонким стеком.
— К услугам вашего сиятельства.
Аксёль поклонился, стараясь, как и обещал, в упор не таращиться.
— Я слышал, ты лекарь и кат в одном лице? — уточнил Бюрен, или же — Бирон. — Ты в крепости и пытаешь, и лечишь?
— Лечит другой человек, ваше сиятельство, — отвечал Аксёль. — Но я имею практику в городе.
— Ты говоришь по-французски? Хотя бы понимаешь? — отрывисто спросил Бюрен, и стек затрепетал в его руках.
— И говорю, и понимаю, — кратко отвечал Аксёль.
— Я могу откусить тебе голову, — на чудовищном лоррене проговорил Бюрен, и Аксёль не стерпел — уставился в упор — в лицо того самого их фон Мекка, но сейчас без маски, лицо красивое и чёткое, как римский скульптурный портрет. — И ты можешь откусить мне голову, если очень постараешься. Но мы с тобою не будем этого делать.
— Не будем, превосходный мой господин, — по-французски подтвердил Аксёль.
— Этой ночью в доме Масловых умер хозяин. Ты должен пойти в его дом, передать вдове мою записку и осмотреть тело. Как можно быстрее. Ты не вправе вскрывать тело и даже трогать. По всем признакам — по запаху, по цвету кожи, по пятнам на теле — ты должен определить, был ли умерший отравлен. Просто — да или нет. И как можно быстрее вернуться и доложить мне, да или нет. Плаксин тебя проводит, но в дом он не пойдет — никто его там не любит… — Фон Бюрен усмехнулся и вытащил из перчатки записку. — Отдай вдове. Если будет она с тобой говорить — слушай, если нет — ничего не спрашивай. Ступай.