Чтение онлайн

– Запретишь и мне?

– Нет. Слишком мягко у тебя получается, чтобы я отказывался от этого.

Он пересел со скамейки прямо на пол. Теперь его взгляд направлялся снизу вверх. Особенно, проникновенно. Жест лести, ласки, восхищения. Без унизительного прислуживания, без перебора. В такие моменты Теодор не терял ни своего достоинства, ни свой неповторимый мужской магнетизм. Язык его тела выражал нежность, заботу, очарованность, добровольную покорённость. Любуясь, он дарил Мире ощущение крыльев за спиной.

Скрестив на краю ванной предплечья, она

устроила на них подбородок. Ей не давала покоя возможность прикоснуться к тайне. Хотя бы ненадолго. Теодор сам заговорил о прошлом, Мира обязана воспользоваться удачной ситуацией и спросить больше.

– Есть причина, почему в двенадцать ты решил повзрослеть?

– Да. Когда мне было двенадцать, мои родители развелись. И я решил, что повзрослел. Хотя так, наверное, больше никто не считал, учитывая, что я вытворял позже.

Трудный подросток? Впрочем, кто им не был? Из этого вытекал другой вопрос. Не исключено, что в ответе на него крылась важная зацепка.

– У тебя хорошие отношения с родителями?

– Да. Возможно таковыми они были не весь период моей жизни, но… Да. Думаю, да. Особенно с отцом. Он поддержал меня, когда мне это было очень нужно. Единственный, кто сказал, давай, Теодор, переезжай, пробуй. Он помог устроиться в одно издательство Лос-Анджелеса. Там я набрался опыта. У меня появились рекомендации. Потом я уехал сюда и нашёл Джона.

– Почему ты уехал из Европы, а потом и от отца?

– Хотел остаться один. Одиночество – гениальный психотерапевт. Оно фильтрует окружение, разум, понимание жизненного пути. Когда посещают мысли о бессмысленности мира, несправедливости высших сил. Я хотел уехать туда, где никого не знал. Но не мог сделать этого сразу. Моей семье это бы не понравилось, они бы попытались мне помешать. К счастью, в Лос-Анджелесе у меня есть отец. И я заявил семье, что уезжаю к нему. Он очень вовремя сказал мне то, что я хотел услышать. «Приезжай. Всё получится. Я рядом».

– Почему твоя семья могла не пустить тебя?

– Потому что я убежал за океан не от хорошей жизни. Семья мне не доверяла и стала бы волноваться за меня, – тон его оседал с каждой фразой: к беседе он был расположен всё меньше. – Я хотел бы познакомить тебя с отцом, – произнёс Теодор неожиданно бодро. – Решим это, когда вернёшься?

– Да. Да, наверное.

Сердце Миры зашлось. Ей с искренним душевным подъёмом предлагали такой серьёзный шаг.

– Мне не терпится вас познакомить. Он работает в киноиндустрии. У него даже есть «Оскар». Он тебе его обязательно покажет. И не раз.

– Хорошо, – Мира нахмурилась. – А почему ты хочешь познакомить меня только с отцом?

– С мамой тоже хочу. Но она с моим отчимом живут в Амстердаме.

– А ты там что, персона нон грата?

Его улыбка неуверенно дёрнулись и за секунду сложилась в сплошную пародию на неё. И опять возник уже знакомый страх на лице, будто вот сейчас Мира всё узнает, и случится конец этого мира.

– Нет. Просто не хочу возвращаться туда.

– Долго там не был?

– Три года.

– Ты не виделся

с матерью три года?

– Она приезжала сюда.

– А сам не планируешь съездить в родной город?

– Однажды.

– А сейчас почему нет?

Голос всё больше обрастал бронёй насторожённости: Теодор предсказуемо готовился к обороне. Нападай, а не защищайся, – посоветовал он ещё в шахматах. Мира накрыла его ладонь на краю ванны.

– Потому что там умерла твоя девушка? – тревога липко поползла по её коже.

– Не только. Там прошёл непростой период моей жизни.

Вернуться в место, где испытал ужасное – значит, попасть под лавину воспоминаний. Пройти их шаг за шагом, заставить закостенеть, чтобы они больше никогда не имели над ним власть. Это хорошая терапия. Очевидно, Теодор к ней ещё не готов.

– Ты сказал, её убили незнакомцы. Прости, что я спрашиваю… Но их нашли? Они получили по заслугам?

Теодор помедлил. Затем бездушно сказал:

– Она была с ними знакома. И да, они получили своё.

С каждым словом он всё больше замыкался в себе. Мира хотелось вытащить на поверхность всю его боль, дать ей сдохнуть без подпитывающей оболочки тела. Вместо этого она должна делать вид, что имунна к их разговору, словно он беспокоил её не больше болтовни о погоде.

Ты никогда не пересечёшь океан, если не наберёшься мужества потерять берег из виду.

Мира погладила Теодора по брови, привлекая к себе внимание.

– Так, значит, «Оскар». У твоего папы есть целый «Оскар».

– Нет, я пошутил.

– Чего?! – от возмущения Мира выпрямилась.

– Это была шутка.

– Шутка – это когда смешно, Теодор!

– По-моему, смешно.

– Не очень!

– Тогда почему ты смеёшься?

– С абсурда.

– Неважно. Это уже частность, – Теодор остался довольный собой. Такая оптимистичная вера в бесподобность своего юмора даже вводила в ступор. – Ты была в Амстердаме? – взгляд с еле скрываемым ликованием метался по лицу Миры.

И снова он сам вернулся к этой шаткой теме. Хороший знак.

– Нет. Европа для меня началась с Португалии. На ней же и закончилась. Не знаю, почему я заодно не проехала соседние страны. Я бывала только в аэропортах, но это не то.

– У тебя ещё будет шанс объездить Европу. Когда я называю тебя жаркой, как Тоскана, я хочу, чтобы ты понимала, о чём речь, – Теодор поцеловал её влажную шею. – Но сначала Амстердам. Это самый красивый город на земле. Тебе понравится. Однажды мы там побываем.

«Однажды» после всего произнесённого звучало как «никогда».

Амстердам – всего лишь единственная точка на земном шаре. Маленькая точка, которая, однако, управляла им издалека.

– С кем ты празднуешь Рождество?

Теодор пожал плечами.

– Ни с кем.

– Ты останешься один?

– Пустяки. Найду занятие. Работа. Спортзал. Выставки, которыми пренебрегал. Не волнуйся обо мне.

– А твои друзья? – Мира не просто не была знакома ни с кем из приятелей Теодора. Она о них даже ни разу не слышала.