Чтение онлайн

Надеюсь, еще не слишком поздно.

Я изучаю каждую дрожащую ветвь, каждого вальяжного солдата, каждое окно, которое я могу посчитать. Мои глаза, как два карманника, воруют все, на чем останавливается мой взгляд, и прячут в моей голове.

Я теряю путь после десяти минут ходьбы.

Останавливаемся в убежище в десять раз большем, чем приют, и подозрительно близко к цивилизации. Снаружи оно выглядит безвкусным зданием, незаметным во всех отношениях, кроме своего размера, серые стальные плиты составляют четыре плоских стены, потрескавшиеся окна врезаны

в пятнадцать этажей. Оно кажется мрачным и не несет никакой маркировки, не имеет знаков отличия, которые бы являлись доказательством его истинной принадлежности.

Политические штаб-квартиры замаскированы в массах.

Внутри танка — жуткий беспорядок из кнопок и рычагов, я понятия не имею, как их использовать, а Адам открывает мою дверь до того, как у меня появляется шанс их идентифицировать. Его руки обвиваются вокруг моей талии, и мои ноги теперь стоят прочно на земле, но мое сердце бьется так быстро, что я уверена, что он может это слышать. Он не отпускает меня.

Я смотрю вверх.

Его глаза напряжены, лоб сморщен, губы сомкнуты от негодования.

Я делаю шаг назад, и десять тысяч крошечных частиц разрушаются между нами. Он опускает глаза. Он отворачивается. Он вдыхает, и пять пальцев на одной руке образуют кулак.

— Сюда. — Он кивает в сторону здания.

Я следую за ним.

Я настолько подготовлена к невообразимому ужасу, что действительность лишь на самую малость хуже ожиданий.

Грязные деньги капают со стен, годовой запас пищи тратится на мраморные полы, сотни тысяч долларов медицинской помощи выливаются в необычную мебель и персидские ковры. Я чувствую, как льется через вентиляционные отверстия искусственное тепло, и думаю о детях, умоляющих о чистой воде. Я поднимаю взгляд к хрустальной люстре и слышу матерей, умоляющих о пощаде. Я вижу поверхностный мир, существующий в условиях терроризирующей реальности, и не могу двигаться.

Я не могу дышать.

Столь многие люди, должно быть, умерли, чтобы поддерживать эту роскошь. Столькие людей потеряли свои дома и детей, и свои последние пять долларов в банке за обещания спасти их от самих себя. Они обещали нам — Восстановление обещало нам — надежду на лучшее будущее.

Они сказали, что исправят положение, они сказали, что помогут нам вернуться в мир, который мы знали, мир с кино, свиданиями, весной, свадьбами и детскими душевыми. Они сказали, что вернут нам наши дома, здоровье, устойчивое будущее.

Но они всё украли.

Они всё забрали. Мою жизнь. Мое будущее. Мой рассудок. Мою свободу.

Они заполонили наш мир оружием, приставленным к нашим лбам, и улыбались, когда выстреливали шестнадцатью свечами прямо сквозь наше будущее. Они убивали достаточно сильных, которые дали бы им отпор, и изолировали уродов, которые не могли выполнять их утопический ожиданий. Людей, подобных мне.

Это доказательство их продажности.

Моя кожа покрыта холодным потом, пальцы дрожат от отвращения, мои ноги не выдерживают отходов, отходов, отходов,

эгоистичных отходов в этих четырех стенах. Я повсюду вижу кровь. Кровь от тел забрызгала окна, пролилась по ковру, капает с люстры.

— Джульетта...

Я ломаюсь.

Я падаю на колени, мое тело, раскалывающееся от боли, которую я глотала так много раз, с рыданиями, которые я больше не могу подавить, приподнимается, мое достоинство растворяется в моих слезах, муках этой прошлой недели, разрывая мою кожу в клочья.

Я даже не могу дышать.

Я не могу поймать кислород, и я сухо и тяжело дышу в свою рубашку, и я слышу голоса и вижу лица, которые я не признаю, обрывки злых, беспорядочных слов, мысли смешиваются, и я не знаю, в сознании ли я еще.

Я не знаю, потеряла ли я окончательно рассудок.

Я в воздухе. Я — мешок перьев в его руках, и он прорывается через солдат, толпящихся вокруг, и в этот момент я не хочу заботиться о том, что я не должна хотеть этого так сильно. Я хочу забыть, что я, как предполагается, ненавижу его, что он предал меня, что он работает на тех же самых людей, которые пытаются разрушить то малое, что осталось от человечества, и мое лицо утопает в мягкой ткани его рубашки, и моя щека прижимается к его груди, и он пахнет как сила, и храбрость, и мир, тонущий в дожде.

Я не хочу, чтобы он когда-либо, когда-либо, когда-либо, когда-либо отпускал мое тело. Я хочу трогать его кожу, хочу, чтобы между нами не было никаких барьеров.

Реальность дает мне пощечину.

Умерщвление путает мой мозг, отчаянное унижение затуманивает мой взгляд; мое лицо окрашивается в красный, кожа кровоточит. Я хватаюсь за его рубашку.

— Ты можешь убить меня, — говорю я ему. — У тебя есть оружие. — Я извиваюсь в его хватке, и он сжимает руки вокруг моего тела. Его лицо не выражает никаких эмоций, кроме внезапного напряжения челюсти, безошибочного напряжения рук. — Ты можешь просто убить меня, — умоляю я.

— Джульетта. — Его голос звучит твердо и отчаянно. — Пожалуйста.

Я снова немею. Бессильная, снова и снова. Таю изнутри, жизнь просачивается из моих конечностей.

Мы стоим перед дверью.

Адам достает ключ-карту и сильно ударяет ею по черной стеклянной панели на небольшом пространстве рядом с ручкой, и дверь из нержавеющей стали открывается. Мы входим внутрь.

Мы совершенно одни в незнакомой комнате.

— Пожалуйста, не отпускай меня, поставь меня, — говорю ему.

В середине помещения — двуспальная кровать, пышный ковер украшает пол, шкаф стоит вплотную к стене, светильники льют свой свет с потолка. Красота настолько запятнана, что я не могу на это смотреть. Адам нежно кладет меня на мягкий матрац и делает небольшой шаг назад.

— Думаю, ты пробудешь здесь некоторое время. — Вот и все, что он говорит.

Я жмурю закрытые веки. Я не хочу думать о неизбежных пытках.

— Пожалуйста, — говорю я ему. — Я бы хотела, чтобы меня оставили в покое.