Чтение онлайн

Я только что добрался до Темз-Троп, когда заметил белого скинхеда, приближавшегося с тяжёлым электроинструментом на плече. Я быстро пошёл ему наперерез, но, подойдя ближе, обнаружил, что это всего лишь дядя Бейлифф — подсобный рабочий у матушки Темз, с угловой шлифовальной машиной.

«Вот это да!» — сказал он. Он был коренастым, средних лет, но крепким, как камень. На шее у него была татуировка в виде паутины, и, по слухам, он пришёл в дом Мамы Темзы, чтобы забрать непогашенный банковский долг, и так и не ушёл. Лесли даже устроила проверку пропавших без вести. Но кем бы он ни был до того, как попал к Маме Темзы, она так и не смогла узнать.

«Хорошо», — сказал я

и кивнул в сторону угловой шлифовальной машины. «А это зачем?»

«Доступ, не так ли? — сказал он. — Для грандиозной высадки».

В этом месте в реку торчал деревянный пирс, оставшийся с тех времён, когда эта часть Южного берега ещё могла похвастаться складами и промышленностью. Он был построен настолько прочно, что даже мои ботинки одиннадцатого размера не дребезжали, когда я следовал за дядей Бейлифом по нему к концу. Был отлив, и я взглянул через перила на блестящую грязь. Годом ранее я вылез на берег метрах в пятидесяти ниже по течению. Я заметил, что на пирсе установили металлическое ограждение, вероятно, чтобы туристы и маленькие дети не ныряли. Я также заметил, что в нём нет щелей, чтобы пассажиры могли сесть в лодку или выйти из неё.

«Эй, — сказал я дяде-приставу. — Что ты имеешь в виду под словом «доступ»?»

«Не волнуйтесь», — сказал он, наклоняясь, чтобы потянуть за шнур стартера, — угловая шлифовальная машина с рычанием ожила. «Это всего лишь небольшая регулировка».

К концу дня прилив изменился. А вместе с ним с востока накатился речной туман. Все палатки были на своих местах, но брезент всё ещё был спущен, а их владельцы стояли вокруг, болтая и обмениваясь самокрутками, или, по крайней мере, тем, что я решил классифицировать как самокрутки на время. Вот вам и знаменитая «оперативная свобода действий» в действии. Шоумены прибыли, пока дядюшка Бейлиф приводил в порядок пирс. Парк не подходил для полноценного парка развлечений, так что это было лишь символическое присутствие — единственная старинная паровая карусель и палатка, которая приглашает вас проиграть три обруча за раз. Там тоже было тихо и запертыми ставнями, их владельцы пили кофе из картонных стаканчиков, болтали и писали сообщения.

Мы с Лесли встретились с Найтингейл у киоска, который мы установили в том месте, где Аппер-Граунд-стрит пересекала парк, чтобы он служил командным пунктом и местом сбора потерявшихся детей. У нас даже был сине-белый плакат с гербом столичной полиции и надписью «Работать вместе ради безопасного Лондона» под ним. Неподалёку я заметил несколько знакомых лиц, устанавливающих инструменты в джазовой палатке. Я подумал, что это будет популярное место, если погода не подведёт. Барабанщик поднял глаза и помахал мне рукой. Это был невысокий шотландский стереотип по имени Джеймс Локрейн.

«Питер, — сказал он и сжал мою руку. — Твой отец ждёт тебя в кафе BFI вместе с твоей мамой».

Я пожал руки Максу Харвуду, басисту, и Дэниелу Хоссаку, гитаристу. Втроём, плюс мой отец, они составляли группу Lord Grant's Irregulars. Мой отец делал свою славную третью, или, может быть, четвёртую, попытку начать карьеру джазмена. Дэниел познакомил меня с худым, нервным молодым белым парнем в дорогом пальто – Джоном, которого я не замечал – его основная работа была связана с рекламой. Я гадал, не является ли он очередной попыткой группы набрать духовую секцию, пока Джеймс не прошептал за спиной Дэниела слово «бойфренд», и всё стало ясно.

«Где Эбигейл?» — спросил я.

«Позади тебя», — сказала Эбигейл.

Из-за серии досадных ошибок, в основном моих, мне пришлось создать младшее кадетское

отделение «Фолли», состоящее только из одной Эбигейл Камары, чтобы уберечь её от неприятностей. Найтингейл отнёсся ко всему этому гораздо более оптимистично, чем я ожидал, что лишь усилило мои подозрения. Учитывая его поведение, я отвёл Эбигейл в нашу маленькую полицейскую будку и сделал её своей проблемой.

Она была худенькой девушкой смешанной расы, у которой был целый спектр подозрительных взглядов, один из которых она с радостью направляла на Найтингейл.

«Ты собираешься творить чудеса?» — спросила она.

«Это, юная леди, — сказал он, — всецело зависит от того, как вы поведете себя в ближайшие часы».

Эбигейл бросила на него взгляд, но лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы он понял: она не испугалась.

«Это справедливо», — сказала она.

Сквозь туман солнце, словно колеблющийся диск, целовало тенистые арки моста Ватерлоо. Я заметил, что среди тёмных прилавков бродило довольно много людей, в основном туристов и сотрудников близлежащих офисов. Всё это было частью нашего плана действий на случай непредвиденных обстоятельств, и пока их не прибыло в том количестве, которое я ожидал. Лесли отметила, что многие из них остановились в районе Габриэлс-Уорф, где кафе и магазины всё ещё были открыты.

Когда солнце скрылось, туман стал гуще, и я начал задаваться вопросом, когда же артисты включат свои огни.

«Ты считаешь это естественным?» — спросила Лесли Найтингейл.

— Сомневаюсь, — Найтингел взглянул на часы. — И закат, и прилив должны начаться около шести тридцати — я ожидаю, что наши руководители прибудут тогда же.

Поэтому мы отправили Эбигейл за кофе и стали ждать.

Мы услышали их прежде, чем увидели. И мы почувствовали их прежде, чем услышали — как предвкушение, словно проснуться в день рождения, почувствовать запах сэндвичей с беконом, утреннего кофе и ту первую, восхитительную, глубокую затяжку первой сигареты за день. И последнее из этих чувств — то, как я понял, что это не мои собственные чувства, а что-то внешнее.

И тут из темноты донесся настоящий звук. Мощные морские дизели резко взвыли, и из тумана показались тупые носы двух больших речных круизеров, по одному с каждой стороны пирса. Они одновременно коснулись набережной и остановились. Позади них надстройки казались более тёмными тенями во мраке.

Затем Бог и Богиня реки Темзы дали о себе знать.

Их сила накатилась, словно волна, и смешение образов и запахов. Угольный дым и кирпичная пыль, кардамон и имбирь, влажная солома и тёплый хмель, пабное пианино, мокрый хлопок и терновый джин, тоник и лепестки роз, пот и кровь. Ожидающие зрители опускались на колени вокруг нас: шоумены медленно, с уважением, туристы с выражением крайнего удивления на лицах. Даже Эбигейл упала, пока не поняла, что Найтингейл, Лесли и я всё ещё стоим. Я видела, как её лицо приняло выражение, которое шёпотом обсуждают везде, где собираются учителя и социальные работники, и она с трудом поднялась на ноги. Она посмотрела на меня так, словно это была моя вина.

Дизельные двигатели замолчали, и наступила тишина — даже Эбигейл не произнесла ни слова. Неудивительно, что шоумены преклонили колени в знак уважения. Филип Барнум дважды стукнулся бы головой о землю от восхищения.

Первой из тумана появилась леди Тай. Рядом с ней стоял жилистый мужчина с худым лицом и копной каштановых волос — Оксли, хитрая правая рука Старца Речного.

Они остановились в том месте, где пирс встречался с набережной, и Оксли запрокинул голову и крикнул что-то похожее на валлийский, но, вероятно, гораздо более древнее.