Рассказы
Шрифт:
Когда Иван выходил, точнее, выбегал из метро, до отправки поезда в далекий сибирский город оставались считанные минуты. Вдруг кто-то уронил ему под ноги сумку. Он задел за нее ногой и упал. Слава Богу, чемодан смягчил удар об асфальт.
– С самого утра уже глаза заливают, – сказала брезгливо некая прохожая.
Но Иван ни на что больше, кроме перрона вдали, не обращал внимания и понесся изо всех сил к нему. До поезда оставалось метров сорок, как перед ним неожиданно нагнулся за уроненной кем-то монетой бомж. Бегун свалился на него. Лежа на человеке, Иван видел, как уходит поезд.
– Нет! –
– Ваня? – вдруг сказал человек, походивший больше на лохматое, заросшее чудовище.
Его голос Иван узнал бы из миллиона голосов. Это был он – его лучший друг.
– Се-се-сережа? – оцепенев, дрожащим голосом произнес прилично одетый человек бомжу. – Ты… ты… как?..
Иван, приходя в себя, ступил навстречу Сергею. Друзья обнялись. Иван ощущал всем телом вздрагивания Сергея, который, возможно, за много лет впервые прислонился к плечу родного человека.
– Какой-то интеллигент с бомжем обнимается…
– Невиданное зрелище…
– Ха-ха-ха…
– Чего только не увидишь в этой Москве…
Все это слышал Иван. Он согласен был терпеть любые насмешки. Главное, что нашел его – своего друга. Иван мысленно просил у Бога прощения за ропот на Него, за то, что засомневался в Его высшей справедливости.
– Ничего, ничего, Сережа, – наконец смог произнести он. – Ты меня когда-то спас. Теперь я спасу тебя. Все… все будет прекрасно… Не плачь.
– Да… да… Ваня… будет, – говорил Сергей. – А я теперь тоже в Бога поверил, мой дорогой друг. Только Бог мог мне послать тебя… Только Бог…
Тут с подошедшего поезда вышли два моряка, видимо, в отпуск добирались. Иван и Сергей посмотрели на них и сквозь слезы счастливо улыбнулись друг другу.
Городская матушка
Закончивший с отличием семинарию Яков – на вид высокий, крепкий, умеренно подстриженный, довольно приятный молодой человек – начинал свою пастырскую жизнь. Его в кафедральном соборе города Н. седой митрополит Лев рукоположил в сан диакона, а затем – священника. Юная супруга нового клирика Мария – красивая и миловидная брюнетка – была на седьмом небе. Ее, обыкновенную местную жительницу, все стали вдруг величать матушкой – правой рукой отца Якова. Она, пока муж проходил сорокадневную практику – так называемый сорокауст, посещала богослужения и тешила свое сердце радужными мечтами и планами. Молодой батюшка не переставал радоваться, что Господь дарил ему столь прекрасную любящую спутницу, которая обещала идти за ним в огонь и в воду. Но когда по истечении сорока дней владыка вручил отцу Якову указ о назначении его на приход храма Рождества Пресвятой Богородицы в с. Медвежье, матушка Мария нахмурилась, как сентябрьское небо над головой, и возмутилась:
– Да, я готова была делить с тобой тяготы, лишения, но только здесь, в городе. Ты, Яша, деревенский, тебе такая жизнь привычная, а для меня – это возвращение в средневековье.
– Моя дорогая, я дал присягу перед Богом, что «буду стараться проходить свое служение во всем согласно слову Божию, правилам церковным и указаниям Священноначалия…» – попытался еще раз объяснить особенность своего служения отец Яков.
– Но я ведь не присягала, – тихо молвила Мария. – Я уверенно считала, что ты, батюшка, будешь
– Ничего, любимая, привыкнешь, мы же вместе…
Матушка вздохнула и стала собирать вещи, осматривая с грустью просторную четырехкомнатную квартиру, в которой добродушные родители Марии отвели молодому семейству две комнаты.
УАЗ, направленный общиной, вез священника и матушку со скудными пожитками по ухабистой дороге на сельский приход. Высокие сосны с двух сторон закрывали и без того мрачное небо. После многообразия цивилизованной городской жизни таинственно замерший полутемный лес вызывал впечатление дикости. Наконец замаячила белая табличка «Медвежье», и тут же взорам путников открылось приходское село. В центре среди золотистых крон берез виднелся белокаменный храм, синие купола которого, увенчанные желтыми крестами, величественно возвышались, упираясь в серое поднебесье.
– Смотри, любимая, – тихо шепнул матушке отец Яков, – какая красота. Даже на картинах великих художников не увидишь такого великолепия.
Но Мария ничего не ответила. Она лишь онемело смотрела и не столько на церковь, сколько на неприглядные, в основном черные, как смоль, дома Медвежьего. У храма семью священника встретили несколько пожилых прихожан.
– Слава Богу, что владыка откликнулся на наше прошение и вас, таких юных и энергичных, направил к нам, – сказала удовлетворенно женщина в летах, казначей Зоя. – А то после смерти нашего старого батюшки мы уже четвертый месяц сироты.
Отец Яков и супруга осмотрели хорошо сохранившийся древний храм, иконы и фрески которого поражали своей живой красотой. Затем довольные прихожане, взяв вещи, сопроводили семью священника к церковному дому.
– Замечательное, очень уютное жилище, – сказал кто-то из сельчан у почерневшей от ветхости с перекошенными окнами избы.
– Батюшка… батюшки… мы что будем жить в этом сарае? – со слезами на глазах тихо спросила Мария.
– Ничего, ничего, все будет хорошо, – утешал ее отец Яков, довольный, что теперь у них с женой будет хоть не комфортабельный, но свой уголок.
В доме матушка уныло осматривала невзрачные комнаты, время от времени поглядывая, словно ища утешения, в окно. За ним ветерок срывал со старых яблонь и слив последнюю листву, обнажая их черные силуэты.
– Но ты же, Яша, ведь с красным дипломом закончил семинарию и здесь… – сказала она с отчаянием в голосе.
Отец Яков обнял супругу как малое капризное дитя и ласково напомнил, что она перед свадьбой обещала поддерживать его, что, кроме нее, у него теперь целая паства.
Вскоре отец Яков совершил в храме свое первое богослужение – всенощное бдение. Несколько пожилых прихожан молились, ставили свечи перед огромными старинными иконами. На фоне звонких возгласов и ектений священника тихо и глухо, не всегда попадая в тон, пели две старушки.
– Раньше хор был большой, но многие умерли, а молодые в церковь не идут, – сказала после служения казначей Зоя.
Когда в серых сумерках вечера отец Яков возвращался с матушкой со службы домой, его постигло первое серьезное испытание. Он заметил в одном приусадебном саду, как девушка, привязав к черной, словно безжизненной, ветке березы веревку, второй ее конец в виде петли пыталась накинуть на шею. Не чуя под собой ног, отец Яков бросился к самоубийце. А она, вся дрожа, поведала: