Чтение онлайн

— На продажу, естественно. — пожал я плечами, — Себе пару бутыльков оставлю, и всё, мне много не надо.

Пить их я, правда, не собираюсь, такое добро идет на угощение угодных людей, в переговорах такая смазка работает получше медведоедова жира.

— И почем продавать будешь? — Прозвучало неожиданно серьезно, даже вечное ехидство из голоса пропало.

— Да по золотому за бутыль, наверное.

Цену я, честно говоря, не прикидывал вовсе, ляпнул от балды, как обычно. Дальше рыночек сам разберется, ну или староста подскажет, торговля все равно идет через него, и в ценах он понимает куда лучше моего.

— По золотому?

Не дороговато? Не купят ведь.

— Пф! Кто-нибудь-то уж точно купит. — махнул я рукой.

Вместо ответа Эдвин распустил узел на своей ноше, покопался внутри и небрежно кинул мне мешочек, судя по звуку, далеко не последний. Я поймал, заглянул внутрь и присвистнул. Золото вперемешку с серебром и медью, причем набралось его порядочно, может даже побольше, чем я выручил за всё свое мыло.

— Пару бутылок занесу, остальное выкупаю, — распорядился старик, затягивая узел обратно. — И мыла следующую партию тоже мне давай, целиком. Денег занесу за всё.

С этими словами он взвалил мешок на плечо и потопал к калитке, гремя на каждом шагу.

— Эдвин! — крикнул я уже в спину.

— Чего еще, балбес? — недовольно оглянулся он.

— Откуда золото-то у тебя? Никак платные услуги в лазарете оказываешь? Тогда с тебя доля!

— Делать мне нечего, ради этих ваших денег жопой лишний раз шевелить, — хохотнул Эдвин. — Медовуху попробовал сегодня просто, и слышу, кусты зовут. Оказалось, черти какие-то в лесу покопошились, я думал, яду под корни положили, пошел проверять. А там мешок целый, вот я его и выкопал. А дебилов этих если встретишь, мне скажи. Я им объясню, как природу, мать вашу, любить.

На этом он бодро зашагал прочь, звон укатился в сторону деревни и понемногу стих. Я взвесил в руке мешочек медовушных денег и вернулся к кострищу. Выходит, у нашего травника золото в лесу само заводится, и интересует оно его меньше любого корешка. Неизвестным копателям я посочувствовал заранее, объяснения у Эдвина доходят с первого раза, и хорошо, если обойдется без навоза. Мясо как раз подоспело, каша не остыла, и вечер, что бы там ни гремело по деревне, удался.

Плошка с жиром светорога выгорела за ночь почти до донышка, огонек над фитилем съежился, и по всему выходило, что снаружи скоро начнет сереть. Деревня спала темными окнами, собаки отбрехались еще с вечера, и во всей округе бодрствовала, похоже, одна комната старосты. За стенкой посапывал Тобас, набегавшийся за день со своим железным деревом, и хорошо, что посапывал, нынешнее собрание не для его ушей, рано еще погружаться в такое.

Гости расселись кто куда, и каждый выбрал место по себе. Кральд занял лавку у стола, крутил в пальцах давно пустую кружку и не поднимал глаз от столешницы, Гундар примостился рядом и по лицу казалось, что он вот-вот выхватит меч и пойдет кого-то рубить. Вельт подпирал стену у самой двери, поближе к выходу, ему бы сейчас в лес, а не в четыре стены. Кейн устроился у печи, протянул ноги к остывающим углям, и по нему одному прочитать ничего не получалось. Ну а Герда сидела с краю стола, перед ней стыл нетронутый квас, и глядела она не на людей, а куда-то сквозь бревна.

— Мда… — Кральд первым устал от молчания, отставил кружку и потер лицо ладонями. — Тихая деревенька, ага. Пять лет человек стоял за стойкой, наливал, слушал, и хоть бы одна собака гавкнула в его сторону.

Никто

не подхватил, да и подхватывать нечего, сказано ровно то, что висело в воздухе. Староста провел взглядом по гостям и вернулся к плошке, думать под живой огонек проще.

Допрос растянулся с вечера до глухой ночи, и вспоминать его староста будет, пожалуй, до конца своих дней, хотя ни крови, ни криков там не случилось. Кейн задавал вопросы ровным голосом, хозяин отвечал, а Герда слушала, причем вовсе не слова. Стоило трактирщику вильнуть, как она едва заметно поводила пальцем, и вопрос звучал заново, раз за разом, пока не оставалось ничего, кроме голой правды. Торговался он до последнего, выкладывал по куску и за каждый кусок пробовал выменять себе жизнь, а когда понял, что торга не будет, посыпалось уже без остановки.

Пять лет, а то и все шесть, сведения в обмен на долю. Кто в какую смену стоит на воротах и кто продал скотину, а выручку держит под половицей. Собирался человек в город, и об этом лесные узнавали раньше его попутчиков. Деревня сама несла ему всё это за стойку, вместе с медяками за квас, и никому даже в голову не приходило, куда оно утекает дальше.

Старое всплыло уже за полночь, когда казалось, что дно вычерпано, и старым этим оказался отец Сурика. Человек продал большой дом в центре деревни, свел со двора коня, собрал всё до последнего медяка и поехал в город за лекарством для Вивии. До города он не доехал, и тогда еще судачили, что разбойники встретили его слишком уж ловко, будто наперед знали, кто едет и что везет. Теперь гадать не о чем, все подтверждения есть. И день лесным назвали, и дорогу, а плату за это взяли долей.

И ведь не он один. Староста перебирал годы, и набиралось изрядно. Обозы, которые возвращались пустыми и битыми. Мужики, которые уходили на тракт со здоровьем, а приходили без него и без кошеля. Этим, если подумать, еще повезло, они хотя бы приходили, но они сами выбрали жизнь, а отец Сурика сражался до последнего.

Жену староста за весь вечер ни о чем не расспрашивал и смотреть на нее старался пореже. Дар ее устроен без чудес, чужие намерения Герда слышит, а не видит, без лиц и без картинок, только само желание и его жар.

А какие намерения у трактирщика? Нажиться. Такое за любой стойкой звучит с утра до темноты, ремесло обязывает, и дергаться от того, что торгаш любит деньги, никому не придет в голову. Весь вопрос в том, на что человек готов ради этих денег, а вот этого никакой дар не покажет, если не задавать правильных прямых вопросов. Так и прожил у всех на виду, обычный жадный трактирщик, каких по королевству тысячи.

Из того же допроса выпала и новость, о которой в деревне до этой ночи не слышал никто. Кодл хвастал у рыцарских костров, что командующий выписал из столицы особого дознавателя, и человек этот уже в пути.

— Ладно, — Кральд повел затекшими плечами, сидеть устали все. — Давайте по делу, а то светать начнет. С трактиром что?

— С утра закрыт, — решение у старосты сложилось давно, осталось произнести. — Хозяин уехал за товаром, дорога дальняя, когда вернется, не сказал.

— А лесные? — Вельт оторвался от стены, и голос у него оказался самым спокойным в этом доме.

— Пока они под защитой рыцарей, в лагере, они не наши. Тронем под охраной, и виноватой выйдет вся деревня, дознавателю останется только записать. Уйдут с обозом, отвяжутся от солдат, а на тракте нынче неспокойно, сам знаешь.