Чтение онлайн

— А ну встать! — один из рыцарей пришпорил коня и отделился от общей колонны.

— Ась? — не понял Сурик и даже головы толком не поднял, заготовку надо долепить, а всё остальное подождет.

Я прибавил шагу и мысленно взмолился. Сурик, ну встань ты, с ними проще разговаривать, чем бодаться, тем более с седла. Силу показывать лишний раз нет никакого смысла, они сюда топают говорить. Возможно, угрожать или запугивать, но только словами.

— Дряная чернь! — рыцарь осадил коня у самого навеса. — А ну показывай, где драгоценности!

Сурик уже поднялся на ноги и глядел на всадника снизу вверх, честно

пытаясь понять, чего от него хотят.

— Какие? Вы про формочки? — он захлопал глазами. — Так не покажу, они вон ему принадлежат.

И формочку на всякий случай спрятал за спину.

Мой человек, что тут скажешь, инструмент для него и есть самое драгоценное. Хотя стоп, что этот рыцарь вообще несет? Какие еще драгоценности? Дело приобретает скверный оборот, наговоры мне ни к чему, и надо поскорее разобраться. Доводов у меня хватает, главное вступить в переговоры, я ведь не сторонник рукоприкладства и считаю, что оно допустимо лишь в крайних случаях…

В этот момент рыцарь свесился с седла и сгреб Сурика за шкирку, а в следующий миг отшвырнул его в сторону, как котенка. Паренек пролетел несколько метров, успел только пискнуть, воздух выбило из груди, и он кубарем покатился по земле.

О, а вот и «крайний случай».

Додумать я не успел, топор сверкнул красным огоньком, и спустя мгновение лезвие с громким хлопком врезалось в кирасу, высекая из нее сноп искр, а сам рыцарь вылетел из седла и грудой железа грохнулся в грязь.

— Ну-ка, банка консервная, извинись, — я подошел ближе, пока вокруг звенела сталь и рыцари оголяли мечи, а солдатские копья опускались в мою сторону. — А не извинишься, лопату возьму.

По гребню стены Кодл шел неторопливо, спотыкался о каждую вторую рельсу и вполголоса ругал рельсы и тех умников, которые понаставили тут эти препятствия. Со стороны обычный перебравший работяга, каких в любой деревне по дюжине на трактир, вот только глаза у этого работяги смотрели трезво и цепко, а от его ладони по ночному воздуху расползалось облако черного тумана. Стелилось оно за стену, накрывало полосу земли до самого леса, и в этой полосе, согнувшись под тяжестью мешков, уходили из армейского лагеря его люди.

Туман этот не видел никто, в этом и заключается главная прелесть. Ни глазом его не взять, ни ухом, даже фон Основы сквозь это марево не пробивается, хоть какого практика на стену посади. Для всего мира за стеной лежит обычная ночная тьма, и только сам Кодл различал в ней каждый силуэт, каждый шаг и каждый сдавленный хрип здоровяка, который опять набрал больше, чем велели.

Идти приходилось медленно, туман любит спокойный шаг и ровное дыхание, а спектакль с пьяным как раз такой шаг и оправдывает. Времени на размышления при этом остается предостаточно, и мысли текли знакомым руслом. Забавно все-таки устроена жизнь, люди готовы душу продать за редкий путь, легенды о них рассказывают, а на деле редкий путь вовсе не залог успеха.

Инструмент это, не более, а инструментом надо уметь пользоваться, да еще и знать, когда его вообще не стоит доставать. Кодл промышляет в этих землях не первый десяток лет и повидал достаточно одаренных, которые сгинули просто оттого, что путали инструмент с головой. Учила его этому сама жизнь, причем уроки начала подкидывать рано и без всякой жалости.

Родители

у Кодла вообще-то были из влиятельных, держали дом в городе, а связям их завидовали и соседи повыше. Он и прпоминает их смутно, зато хорошо помнит день, когда все закончилось. Кто-то наверху решил, что семья мешает, бумаги нашлись, свидетели тоже, суд управился тоже на удивление быстро. Родителей отправили в ссылку, где они и сгинули, а маленького Кодла определили в приют, и на этом его прежняя жизнь оборвалась.

В приюте детей заставляли работать от темна до темна и называли это прививанием любви к труду. Любовь так и не привилась, зато отвращение прижилось намертво и живет в нем до сих пор. Пытались его пристраивать к мастерам, сначала к строителям, потом к кузнецу, у которого единственным аргументом был стальной прут, следом к кожевнику, у которого воровать не хотелось даже из принципа, до того там воняло.

Под конец и вовсе собрались сунуть в стражу, и в тот момент Кодл едва не расхохотался в лицо наставникам. Хотя, если подумать, стражник из него вышел бы отменный, кто лучше вора знает, куда смотреть и где стоять.

Но у него уже тогда имелись совсем другие таланты. Путь черного тумана, так он его называет про себя, ведь настоящего названия никто ему не подсказал, а спрашивать было не у кого. Вселенная подарила, не иначе, и подарок этот Кодл разглядел еще мальчишкой, когда впервые ушел от погони через двор, в котором его никто не увидел.

Тогда же пришло и второе понимание, куда важнее первого. О таком не рассказывают никому и никогда, ни друзьям, ни подельникам, и пользоваться этим можно только тайно, иначе однажды проснешься на цепи у какого-нибудь лорда, если вообще проснешься.

Так и жил, головой и туманом, причем именно в таком порядке.

Деревня эта показалась ему перспективной с первых дней. Склады тут полные, беженцев набилось столько, что новые лица никого не удивляют, а люди простые до умиления. С деревенскими вообще всё просто, улыбнись разок, подсоби поднять мешок, посмейся над шуткой соседа, и ты уже свой, хоть за стол сажай.

Со стражниками чуть дольше, но и там рецепт известен, немного лести, кружка за его счет, пара историй, и вот уже закадычные друзья, служивый сам рассказывает, где стоит пост и когда меняется смена. Ну а с трактирщиком и знакомиться не пришлось, давно уже познакомились.

Трактирщики вообще народ особый, они гарантированно любят деньги и знают всё про всех, и этот оказался не исключением. Работали они уже достаточно давно, лет пять, наверное, или шесть, информация в обмен на долю, всё взаимовыгодно и без лишних слов.

План изначально был простой и надежный, обчистить склады. Рога, шкуры, добра там лежит на целое состояние, банда втерлась в доверие, сам он вкалывал на замесе и заводил знакомства, оставалось дождаться, пока откроются дороги.

Вот только такой идеальной жертвой как раньше деревня после штурма уже не казалась. Кодл тогда тоже стоял на стене, от этого зависела его собственная шкура, но пока остальные дрались, он еще и внимательно наблюдал за каждым, и насмотрелся на всю оставшуюся жизнь. Практики здесь оказались куда сильнее, чем он предполагал, и не один и не два, а столько, что считать расхотелось. С такими связываться себе дороже, это правило въелось в него глубже татуировок.