Провалы
Шрифт:
— Ну, рассказывайте. — Евсеева легонько улыбнулась. — Как вы?
Соня опустилась в желтое кресло и сразу расслабилась. От Евсеевой не расходились интенсивные волны — ни тревоги, ни раздражения, ни усталости. Может, легкое любопытство. И океан доброжелательности.
— Я — плохо, — сказала Соня и сама удивилась, как легко это слово выскользнуло из нее. — Вернулась тревога. Сильнее, чем обычно. И я все время плачу.
— В последнее время случались дополнительные триггеры? — уточнила Евсеева, не меняя интонации.
Соня кивнула. Рассказывать про саму аварию не хотелось, но Евсеева и не настаивала. Хватило лаконичных аббревиатур — ДТП, ЧМТ, но легкая, три дня — и выписали.
—
Она не сказала: я чувствую чужое. Не сказала: иногда мне кажется, что я захлебываюсь в том, что не мое. Эти слова застряли где-то в трахее — ни откашляться, ни вдохнуть. Евсеева сделала пометку в блокноте.
— Это укладывается в картину вашего тревожного расстройства, — сказала она спокойно. — Авария могла стать катализатором ухудшения состояния. Плюс сотрясение, гормональный фон, накопленная усталость. Все это вполне объяснимо.
Соня снова кивнула.
— Вы сейчас принимаете прежнюю дозировку? — спросила Евсеева.
— Да. Но кажется, она уже не помогает.
— Тогда давайте усилим поддержку. Я бы рекомендовала увеличить дозу и добавить еще один препарат. Он хорошо работает с фоном, снижает чувствительность, сглаживает пики. Вы начнете высыпаться, появятся силы. А через пару месяцев попробуем вернуться к старой схеме.
Снижает чувствительность, — эхом отозвалось в Соне. Она представила, как мир становится чуть более глухим, как звук убавляется решительной евсеевской рукой и только на солнце поблескивает ее аккуратный маникюр. И воцарится тишина. И снова можно будет спать целую ночь, не вскакивая от дурных снов. И Максим перестанет поглядывать на нее с плохо скрываемым напряжением. Да что там — со страхом, который он прячет за натянутыми улыбками и дурацкими шуточками.
— Это не навсегда, — добавила Евсеева. — Мы посмотрим, как вы будете себя чувствовать. Наша задача — чтобы вам стало легче.
Соня посмотрела на свои руки. На маникюр она давно уже не ходила, зато заусенцы драла безжалостно. Но в кабинете Евсеевой у нее хотя бы перестали дрожать пальцы. Здесь Соня чувствовала себя почти нормально. И решила не уточнять, что порой чувствует себя приемником, настроенным на слишком широкий диапазон.
— Хорошо, — решилась Соня. — Давайте попробуем.
Евсеева кивнула, выписала рецепт, аккуратно оторвала листок и протянула Соне.
— Если станет хуже или появятся странные ощущения — сразу пишите, — сказала она. — И договоримся видеться чаще, хотя бы первое время.
Соня взяла рецепт и аккуратно спрятала его в сумку.
— Спасибо, — прошептала она, пряча глаза.
От разговора с Евсеевой остался горьковатый привкус на языке, будто Соня соврала. Нет, не соврала, но умолчала о чем-то радикально важном — и этим обманула. Но Евсеева уже поднялась, чтобы ее проводить.
— Берегите себя, — попросила она на пороге кабинета и закрыла дверь.
А слова о приемнике остались непроговоренными. Соня чувствовала их тяжесть, пока шла в ближайшую аптеку, покупала таблетки по рецепту и смотрела, как фармацевт ставит на бумажке увесистую печать.
Таблетки Соня начала пить в тот же день — дисциплинированно ставила галочку в трекере привычек, чтобы не было пропусков. Утром — белая капсула, вечером таблетка — маленькая круглая, с риской. Максим тоже поставил напоминания в своем телефоне: когда тот пиликал, он отрывался от ноутбука и приносил Соне стакан воды. Первые сутки ей казалось, что
— Отрубилась жутко, — сказала она.
Максим вынул наушник и посмотрел на нее.
— Это же хорошо, да? Спишь, значит, поправляешься.
Соня не была уверена, но кивнула. Его голос звучал слишком уж воодушевленно, и она почувствовала себя больным котом, с которым продолжают играть, лишь бы он не понял, что дело плохо. Соня отлипла от Максима и, шатаясь, пошла на кухню. В раковине стояла чашка с засохшими кофейными разводами, на холодильнике висел Сонин рабочий планер. В квадратике сегодняшнего дня яркий стикер: СОЗВОН ПО ПАРТНЕРКЕ В 15:00, каждое слово подчеркнуто двойной жирной линией. Только вот времени набежало половина пятого. Соня замерла, прижав ладони к лицу, потянулась было к телефону, чтобы срочно начать извиняться перед коллегами, но рука безвольно повисла. Еще год назад она переключалась между рабочими встречами, с трудом успевая найти окошко для обеда. Собирала команды для выездных акций, открывала миллионные сборы и успешно закрывала их, организуя благотворительные фестивали. Но чем громче становился тревожный гул в ее голове, тем меньше сил оставалось на работу. Соня отчаянно хваталась за ускользающие из ее рук ниточки нужности, но ее все реже просили подключиться к работе и все чаще забывали добавить в рассылку. Вот и сейчас Соня не сомневалась, что коллеги разобрались с партнерской программой без ее вялого участия. Она вернулась в комнату, задернула шторы и снова легла на диван.
Сны пришли на третью ночь — вязкие, блеклые, из которых невозможно было вынырнуть, словно Соню бросили в глину. Ей снился коридор, где стены были не из штукатурки, а из слипшихся голосов. Она не смогла бы объяснить, что это значит, но чувствовала: в этих стенах жили слова, не произнесенные вслух, — поздно, не надо, я не могу, я устала. Соня пыталась идти быстрее, но ноги не слушались. Сверху тянулись тонкие прозрачные нити, не капли воды, а липкая паутина. Соня подняла голову и увидела, что потолка нет: вместо него одна только темнота. В ней зияли круглые отверстия, похожие на снятые люки, и из каждого тянуло холодом — чистым и сухим, таким, что ломило зубы. Соня знала: через эти дыры кто-то наблюдает за ней. Тысячи тысяч провалов-глаз следили, как она идет мимо неслучившихся признаний, липнет в них, но все еще идет, пока может идти.
Соня проснулась глубокой ночью. Максим спал рядом на спине, закинув руку за голову, и храпел. Она пихнула его в бок, он перевернулся и затих. Соня прижалась к его горячей спине и сосредоточилась на дыхании. Вдох на четыре счета. Таблетки действительно снижали чувствительность: в голове больше не искрились чужие чувства. Задержка на четыре счета. Но тишина оказалась не благословением, а вакуумом — звенела в ушах, и в нее, как в пустой колодец, падали тяжелые мысли. Выдох на четыре счета. Нужно вспомнить, что лежишь в безопасной постели, с безопасным мужем, в той максимальной безопасности, на которую сейчас вообще можно рассчитывать. Лежишь и дышишь, стараясь не всхлипывать.