Прокаженные
Шрифт:
– А он понял это не сразу, — кивнул Маринов на мастера, продолжающего ковырять стамеской у красноармейского шлема и все время улыбающегося — мастер, видимо, внимательно слушал разговор. — Только теперь он взялся за серьезные изречения и рисунки, — продолжал Маринов, — а то вырежет такое, что и людям показать совестно.
– Что же именно? — полюбопытствовал Орешников.
– Так, — отмахнулся Маринов, — даже сказать нельзя. И рисунок, и слова…
Большой выдумщик. Оно, может быть, и смешно прочитать или увидеть такую картинку на хлебнице, но неприлично. Нельзя, — уже строго заметил он, — сделал штук десять, очень красивые, с большим художеством вырезал, а показать людям невозможно, не только что продать. Пришлось запереть под замок, — пусть лежат.
Маринов хотел было повести Семена Андреевича в слесарную мастерскую, но, заметив, что мастерская заперта, остановился.
– Жалко, — сказал он. — Перепелицын, наверное, в степи, на тракторах. А я хотел тебя познакомить с ним. Это наш механик, тоже — больной. Одна рука у него, бедного, побаливает, два пальца отвалились. Сергей Павлович говорит, что это от неимения «интересной» работы. «Скука», говорит, разбирает. Вот тоже замечательный мастер в своем деле.
Они вышли на здоровый двор. Смеркалось. За поселком гремели трактора.
– Ты это ловко придумал, Семушка, — вдруг оживился Маринов, — насчет рояля и музыки. Хорошо бы еще культурника…
– Культурника? — И Орешников задумался. Потом решительно проговорил:-Хорошо, найду. Надо только подумать — кого.
Орешников уехал утром, преисполненный твердой решимости — «добыть» культурника.
Перед самым отъездом он встретил Петю Калашникова и вынудил того согласиться взять на себя временное руководство оркестром. Он наметил даже программу будущего концерта.
Пообещав приехать "в самые ближайшие дни", уже, конечно, с культурником, он покинул лепрозорий.
Однако прошла неделя, а Семена Андреевича не было. Прошло две, три — оркестр давно одолел намеченные марши, состоялись уже два концерта, вызвавшие похвалы и восторги на обоих дворах, а «шефа», как отныне стал называть доктор Туркеев Орешникова, не было.
3. Пришелец с другой планеты
— Все это кажется неприятным только в первые разы. Будьте молодцом, не огорчайте старика. Видите, как просто. Неужели еще не привыкли? Пора бы! — улыбнулся Туркеев, делая очередной укол. — В прошлый раз сколько приняли?
– Семьдесят, — поморщилась она.
– Ну а сегодня сделаем только сорок. Ведь не больно же? Чего вы морщитесь? — продолжал он, натягивая кожу на руке Веры Максимовны и вкалывая в нее иглу шприца. — Такая, понимаете ли, неприятность, — вдруг переменил он тон, — привезли вчера новую больную с семилетней проказой. Однако это пустяк… Главное, у нее — с маткой, яичниками, какие-то боли, не понять.
По-моему, операцию надо делать, а некому, ни я, никто не годится тут для таких операций. Хорошего бы нам гинеколога! — и он вздохнул, протирая очки. — А ехать сюда никто не хочет, сколько ни уговариваю. Да, плохо, плохо…
Вера Максимовна в конце концов преодолела показавшееся с первого момента непреодолимым отвращение к чольмогровому маслу. Победил, как любил говорить Сергей Павлович, "анализ действительности".
"Весь фокус в том, — думала Вера Максимовна, — какой срок понадобится человеку, чтобы привыкнуть к внезапно изменившемуся положению. Главное — преодолеть самый острый момент перехода из одной обстановки в другую".
Теперь ее не пугало ничто. Лишь иногда ей неприятно было готовиться к уколам, как к необходимой физической боли, которую в первые дни переносила она с трудом, как с трудом преодолевала отвращение к чольмогровому маслу, которое наука называет "единственным серьезным противолепрозным средством", а больные — "противным зельем".
Она слышала не один раз: масло через короткий промежуток вызывает у больных непреодолимое к нему отвращение. При всем страстном стремлении излечиться многие из прокаженных отказываются от него. "Что угодно, — часто говорят они, — хоть керосин, хоть нефть, только бы не эту холмогорскую маслу".
Она знала, что масло вызывает недостаточное выделение желудочного
Все это Вера Максимовна знала, но до того рокового утра не предполагала, что когда-нибудь и ей придется испытать на себе действие спасительного "зелья".
Доктор Туркеев лечил ее новым способом, о котором еще полгода назад в лепрозории не знали. Взятый из практики лечения проказы на Филиппинских островах, этот способ не представлял ничего необычайного. Действовало то же самое чольмогровое масло, которым лечат прокаженных с древних времен. Но в отличие от прежней системы, когда масло вводилось под кожу, новый способ применял впрыскивание его в самую кожу "мелкими уколами" — от тридцати до полутораста в один прием. Практика этого способа привела к двум поразительным результатам: во-первых, масло действовало более интенсивно и быстро и, во-вторых, самое главное — при системе мелких уколов не возникало таких явлений у больного, как тошнота, рвота, понос, все то, что почти неизбежно вызывал прежний способ. Результаты оказались превосходными: в течение месяца-двух многие больные начинали чувствовать себя почти нормально: узлы, "львиное лицо" исчезали, язвы зарубцовывались, восстанавливалось удовлетворительное самочувствие. И никто уже не жаловался на тяжелые боли в желудке. Прокаженные, в особенности те, у которых болезнь не носила запущенных форм, приобретали здоровый цвет кожи, становились веселыми, хорошо ели, прибывали в весе. Некоторые из них старались убедить медицинский персонал, что они окончательно вылечились, намекали на выписку.
Но до выздоровления, разумеется, было еще далеко, уверенности в окончательном выздоровлении еще не было, и им давали отпуск на месяц-два, они уезжали, но спустя положенный срок аккуратно возвращались и покорно продолжали лечение, хотя делали вид, что вполне здоровы.
Единственное отрицательное качество нового способа больные видели в многочисленности уколов: тридцать пять — полтораста уколов единовременно, с повторением два-три раза в декаду, вызывали болевые ощущения. И, чтобы избежать боли, некоторые из них, в особенности дети, уклонялись от посещения амбулатории под всякими предлогами. Их не неволили. Знали: страх перед физической болью пройдет, и спустя некоторое время они все-таки придут.
Действительно, пропустив два — три приема, больные приходили.
Сделав Вере Максимовне последний укол, Туркеев отложил шприц, опустился на стул, принялся протирать очки.
– Батенька мой, — сказал он тихо, — вы в счастливое время прихватили свое пятнышко. Ручаюсь — через шесть месяцев мы не оставим от него следа, и вообще…
– Вы в это верите, Сергей Павлович?
Он надел очки, пристально посмотрел на нее, улыбнулся:
– Дело не в том, верю я или нет. Лично я — верю, но уверить вас, разумеется, не смогу… Если взять излечившегося, трижды проверенного, и поставить перед синклитом всемирного съезда лепрологов, никто из этого синклита не скажет утвердительно, что человек здоров. Где-нибудь у него остались палочки. Пусть они не проявятся больше никогда, но они остались, а если остались, то, следовательно, угрожают. Впрочем, это — теория. Фактов нет. Я знаю, батенька, только одно: мы накрыли ее в самом начале. А в таком состоянии люди излечиваются в пятидесяти случаях из ста, а может быть, и того больше. Если за лечение энергично взяться как врачу, так и самим больным, то можно добиться излечения и во всех ста случаях — так мне кажется. Садитесь, чего вы стоите? Отомкните дверь. А денек — то сегодня хороший, — прищурился он в окно, за которым пылало яркое утреннее солнце — Так вот, батенька, — вернулся он к своей мысли, — попотчуем мы вас несколько месяцев этим славным маслицем, и если к тому времени исчезнут признаки — значит, можно кричать ура. Потом некоторое время пробудете под наблюдением.