Чтение онлайн

Девушка знала, что поведение ее радует и ободряет больных: "Ведь вот какой человек! Не гнушается, не боится, за людей считает!"

Такие высказывания больных трогали девушку необычайно. Она почему-то пуще всего боялась, как бы они не сочли за трусость ту осторожность, о которой напоминал директор и которую приходилось иногда соблюдать, чтобы не огорчать Сергея Павловича. Ведь прокаженных больше, чем сама болезнь, психологически угнетает эта подчеркнутая осторожность здоровых в отношениях с ними.

И вот однажды вечером

Вера Максимовна обнаружила у себя под левой грудью пятнышко. Оно было маленькое, с двугривенный, и багровое, точно его насосали. С удивлением придавила, погладила, но не придала значения, потом опять вспомнила и перед сном натерла одеколоном, смазала вазелином. А утром пятнышко потемнело и как будто увеличилось.

Это произошло спустя два года после того, как приняла она лабораторию на здоровом дворе. И странно: только сейчас всерьез задумалась она над наставлением доктора Туркеева. Что это?.. Нет, не может быть!

И с этой мыслью бросилась к Сергею Павловичу, не в состоянии дальше бороться с овладевшим ею страхом: "Нет, нет, наверное, глупость… Сергей Павлович посмотрит, и все окажется пустяком… И чего я так испугалась?" О, если бы пятнышко оказалось пустяком! Теперь она не будет вести себя так безрассудно! И халат надевать станет, и откажется принимать от больных угощения, и все правила до одного будет выполнять в точности.

…Сергей Павлович повел девушку в лабораторию, к микроскопу. Здесь исчезли последние сомнения — анализ показал присутствие значительного количества палочек Ганзена.

– Однако, — нахмурился Туркеев, — первый случай… Да… Впрочем, хныкать не надо. Улыбайтесь и никому не показывайте вида. Через годик от вашего недоразумения следа не останется. Садитесь, работайте. Хорошо, что сразу раскусили и пришли. Ну, я тороплюсь, некогда. Да, — точно вспомнив что-то, сказал он уже строго, медленно роняя слова, — об этом никто не должен знать во всем мире… Только вы да я. С вами ничего не произошло — слышите?

Извольте принять к неукоснительному сведению мой приказ… А то поползут слухи, бабские сплетни, ну их… Не подавайте вида.

– Но как же? — попыталась возразить Вера Максимовна.

– Молчите! — прикрикнул он на нее. — Извольте делать то, что приказывает директор. А мне уж хватит ваших своеволий…

В этот день в лепрозории не произошло ничего особенного, если не считать того, что за много лет доктор Туркеев впервые отказался ехать в город, к жене и дочери. Он сослался на предстоящий ливень, на скверную дорогу. Это было единственное событие, которое вызвало в тот день удивление и на здоровом и на больном дворах.

Утренняя туча, предвещавшая грозу, к вечеру разразилась проливным дождем. Гроза длилась два часа, но потом светило солнце, обливая ожившую степь яркими лучами.

Вере Максимовне был виден из окна краешек голубого неба. С крыш падали крупные, горящие зеленовато-оранжевыми огнями капли,

по двору бродили куры, на них неодобрительно посматривал Султан.

Она открыла окно. Волна свежего воздуха ударила в кружевную занавеску.

Накинув платок, она вышла. С больного двора шагали врачи Лещенко и Сабуров, прибывшие на работу в лепрозорий недавно — один в июне, другой неделями двумя позднее. Лещенко был чем-то озадачен. Белый халат, висевший на его долговязой фигуре, придавал лицу заместителя директора какой-то растерянный вид.

Он остановился, устало взглянул на Веру Максимовну, и ей стало неловко — показалось, будто он уже знает о том, что произошло с ней, и не только он, но знает и Сабуров — этот веселый и беспечный человек, и весь здоровый двор знает…

Но Лещенко взглянул на нее, как всегда, сухо, деловито.

– Представьте, какое хамство, — сказал он. — Вот психология! Вы знаете этого… хромого, маленького… как его… Каптюков… Ну, так этот самый Каптюков сегодня на грядках, у капусты, сделал гадость. Когда его спросили — зачем ты это делаешь, подлец, он ответил: хочу, дескать, долг здоровым отдать. Сейчас отпирается… Так и сказал… долг отдать.

– Какой долг?

– Подите спросите у него сами.

– А больные что говорят?

– Ругают, требуют удаления из лепрозория. Такого, говорят, нахальства терпеть нельзя. Передали мне требование — выгнать. Вот иду к Сергею Павловичу просить, чтобы не удалял, ведь жалко дурака…

И, поправив пояс на халате, пошел к директорскому дому.

– Не понимаю, чего тут особенного, — засмеялся Сабуров, — есть чему придавать значение и так волноваться… — он махнул рукой и беспечно направился к столовой.

"Неужели и я когда-нибудь возненавижу здоровый двор только за то, что он здоровый?" — думала Вера Максимовна.

Больной двор был ярко освещен вечерним солнцем. Блестели лужи, и в них дрожали обрывки черепичных крыш, белых стен. С густо-зеленых шапок деревьев, умытых грозой, еще падали капли, а дальше, за бараками, лежала сизая степь, местами зияющая черными четырехугольниками вспаханных участков. Над степью небо выкинуло две гигантские разноцветные дуги — одну яркую, другую побледней.

Около одного из домиков стояла группа людей — вероятно, обсуждали происшествие с Каптюковым.

У крыльца домика с белой трубой на скамейке сидел одинокий странный человечек — маленький, тоненький, как тростиночка, без ног, с неестественно большой головой. Вера Максимовна узнала Макарьевну. Очевидно, ее только что вынесли на солнышко, и старушка щурилась, глядя на небо. Вера Максимовна подошла к ней. Она знала, что дела Макарьевны плохи. Но живучесть ее была поразительная. Оба двора хоть и поджидали каждый день ее смерти, тем не менее верили: Макарьевна умирать не собирается и проживет если не сто, то, по крайней мере, еще лет десять.