Чтение онлайн

Минин стоял у судейского стола — спокойный, неуклюжий. С его лица не сходило выражение недоумения и покорности. Казалось, оно спрашивало: "За что вы меня судите? В чем я виноват перед вами?" Но он стоял, крепко опершись обеими руками о палку, и спокойно отвечал на вопросы. Их было много. Их задавал Регинин, Путягин, ими осыпал Минина Протасов. Но все вопросы не имели никакой системы и, может быть, даже цели.

После Даниила суд допросил Мотю. Она поднялась со скамейки порывисто и неловко, вытерла подолом нос и уставилась на Регинина. Ему она стирала белье, и Регинину почему-то

было совестно смотреть на нее. Отведя в сторону глаза, он спросил:

– Расскажите нам, гражданка Минина, все, что вы знаете по существу настоящего дела.

– О чем знаю, то уж говорила, а больше ничего не знаю. И сама я удивлялась — зачем он убил его? А потом поняла… Какая ж Варежкину жизнь была? Не жил, а мучился, бедный. Теперь ему — лучше. Теперь он доподлинно освободился.

– Так, значит, — спросил Путягин, — вы одобряете убийство?

– Конечно, для Варежкина — лучше смерть, чем мука.

– Значит, вы разделяете взгляд вашего мужа?

– Одобряю, конечно.

– Значит, по-вашему, гражданка, выходит, что надо убивать людей, которые мучаются?

Мотя смутилась и ничего не сказала.

– И надо, — обронил кто-то из зала… обронил и замолк.

– Вы напрасно канитель затеяли, — заговорил вдруг Минин. — К чему этот суд? Да я вам в ноги поклонюсь, если кто-нибудь из вас возьмет мое ружье и прикончит меня так же, как я прикончил Варежкина. Только окромя блага я ничего не получу. Лучше такая смерть, чем такая жизнь.

При этих словах зал зашевелился.

– Вы спросите, — продолжал Минин, — у всех их, что лучше: смерть или такая жизнь? К чему все это? Надо по справедливости разбираться…

– Минин говорит дело, — поддержал его кто-то из зала.

– Постой, Минин, постой, ведь тебя никто не спрашивал… Ты не мешай суду. Надо по закону, брат, ты ведь убил человека, Минин, а не козявку.

– Я ведь тебе сказал уже, почему я убил его. Признался и ничего ни от кого не утаил. За что еще я могу бить Варежкина? Денег у него не было, был он голый и никчемный, грабить у него нечего, да и не стал бы я грабить.

Хочешь расстрелять, если того закон требует, расстреливай, — благо сделаешь. Но не выматывай ты из меня жилы и жену не мучь — ни при чем она тут, ни сном ни духом… И чего вы за нее взялись — не понимаю я.

– А если б ты знал, Даниил, о таком вот суде — ты убил бы?

– И тогда и теперь говорю: не думал я ни о чем, когда убивал, да и мысль эта пришла сразу, не ожидал и сам… Никогда не думал о суде, все время о нем думал, о Варежкине…

После допроса Даниила и Моти, длившегося почти полтора часа, Регинин наконец решил закончить судебное следствие и дать слово защите.

Тогда выступила Вера Максимовна. Все глаза обратились на нее. Она подошла к краю сцены и остановилась. Наступила пауза. Потом Вера Максимовна сказала:

– Я не хочу влиять в этом процессе на совесть судей. Но я хотела, чтоб они рассмотрели данное дело не как преступление, а как… — она запнулась, — несчастный случай. Да, это-несчастный случай, — повторила она, обращаясь прямо к судьям.

Она остановилась и выдержала такую долгую паузу, что всем, в том числе

и судьям, показалось, будто Вера Максимовна кончила речь. Регинин уже собирался спросить ее об этом. Но Вера Максимовна снова начала говорить.

Прежде всего она отвела обвинение против Моти и указала на неопытность следователя, превратившего Мотю в "обвиняемую".

Перейдя к Минину, Вера Максимовна прежде всего остановилась на его характеристике. Более спокойного и более безобидного человека не было на больном дворе. Всякие сомнения в том, что в момент убийства им руководило исключительно чувство жалости, отпадают. Причины ясны. Доискиваться каких-то "низменных побуждений", как свидетельствует о том обвинительное заключение, нет надобности, ибо их нет. То, что сделал Минин, — не преступление. Он сделал для человека самое великое — освободил его от мук. Да и человек ли Варежкин? Если до своего помешательства он еще стоял на человеческой ступени, то с момента, как его постигла душевная болезнь, Варежкин перестал быть человеком. Впереди-гниение заживо. Зачем же жить? Если у них, у больных проказой, есть какая-то надежда на выздоровление, если они надеются дожить до момента, когда наука откроет радикальное средство против проказы, то у Варежкина не было этой надежды. Он не мог надеяться, потому что надеяться был не в состоянии. Если бы Варежкин мог сейчас говорить, он благодарил бы Минина за услугу. Так за что же обвинять Минина?

Так была построена речь Веры Максимовны. Все молчали. И только чей-то голос из глубины зала сказал густым басом:

– Правильно.

Когда она кончила, суд молча поднялся и направился к дверям, ведущим за сцену. Протасов крикнул:

– Встать!

Слушатели поднялись, молчаливые и сосредоточенные. Суд ушел. Протасов объявил, что приговор надо ждать не раньше, чем через три часа, и ушел.

Запершись в читальне, суд приступил к совещанию. Регинин молчал и не знал, с чего начать. Он с надеждой поглядывал на Путягина и решил высказаться только тогда, когда выскажутся остальные члены суда.

Протасов считал себя в суде "маленьким человеком" и с нетерпением ждал, когда выскажет свое мнение председатель. Но Регинин молчал.

Путягин держался независимо и пренебрежительно. Его почему-то раздражали и Регинин и Протасов. Кургузкина он как будто не замечал и курил папироску за папироской. Кургузкин вовсе не знал, зачем он здесь и почему Минина надо судить. Ведь убивал он "по человечеству". Но высказаться Кургузкин не решался и внимательно смотрел то на одного, то на другого.

Наконец Путягин сказал Регинину:

– Ну, чего ж ты молчишь, как рыба, — выкладывай.

– Чего тут выкладывать? Виноват — и все. Убил.

– Знаем, что убил. Разно убивают.

– А как с Матреной? — спросил Протасов. Регинин откинул волосы:

– Матрена, что ж… Матрена, по-моему, ни при чем.

– Поди разбери, — буркнул Путягин, — причем или ни при чем.

– Тут — ясно.

– И по-моему, тоже, Матрена ни при чем, — заметил Протасов.

По вопросу о Матрене говорили вяло и неуверенно.

В результате совещание признало ее невиновной.