Прокаженные
Шрифт:
Старуха никуда не выходила из лепрозория. Ей некуда было выходить.
Дочь, единственный близкий человек, оставшаяся «там», никогда не писала ей.
На протяжении всех этих трех десятков лет она поджидала ее к себе. Каждое воскресенье Феклушка надевала «чистое», "новое" платье, которому было столько же лет, сколько и ее болезни, брала палку и выходила на дорогу встречать дочку. Но пустая дорога не обещала встречи. "Значит, приедет в следующее воскресенье", — ободряла себя Феклушка. И в следующее воскресенье, так же как и в прошедшее, надевала она
И по-прежнему дорога была пуста.
Так прошло много лет, пока время не стерло надежды в ее сердце. Она все реже выходила на дорогу и все меньше оставалась на ней.
Прежде она с гордостью рассказывала о дочери, но постепенно эта гордость сменилась затаенной обидой. Она стала избегать разговоров о ней и в конце концов прекратила выходы на дорогу.
Пятнадцать лет назад Феклушка получила от дочери письмо. Кроме пожеланий здоровья и сообщения о том, что "все живы и здоровы", дочка ничего не писала. Старуха сунула письмо на дно сундука и больше никогда не вспоминала о нем.
Теперь старуха выходила только на крылечко. Она садилась на скамью и, опершись о палку, пристально смотрела недвижными глазами мимо всех, туда, где раскинулись степные нескончаемые дали. Она не страдала от болезни так, как страдали многие обитатели больного двора. У нее отсутствовали язвы. На месте их остались зловещие зажившие рубцы-свидетели давнишнего пароксизма, пятнадцать лет назад расправившегося с ней так, что четыре месяца подряд она лежала не двигаясь. На лице ее остались еще бугры, делавшие его похожим на неподвижную маску, в глубине которой тлели два тусклых глаза, затаивших долгую боль.
На этих глазах прошла жизнь лепрозория — от начала его дней, от тех бараков, что некогда были убежищем для прокаженных, и до настоящего времени, когда лепрозорий стал скорее похожим на богатую усадьбу, нежели на лечебное учреждение. Феклушка сохранила удивительную память. Она помнила все происходившее тут в течение трех десятков лет. Она являла собой живую историю лепрозория, нигде и никем не записанную. Впрочем, историей этой никто и не интересовался.
И вот однажды Даниил Минин услышал в комнате Феклушки крик. Когда он прибежал туда, то увидел Феклушку, лежащую на полу. В углу, съежившись, будто приготовившись для прыжка, подняв над головой нож, сидел Варежкин. Как выяснилось потом, Мотя забыла запереть двери в комнате сумасшедшего.
Вероятно, он зарезал бы старуху, если бы вовремя не подоспел Даниил.
Заметив его, Варежкин опустил руку, потом спрятал нож за пазуху и, совершенно забыв о Феклушке, поплелся навстречу Даниилу. Он начал нести какой-то вздор, из которого Минин понял только, что Варежкин очень соскучился по нем. Нож у сумасшедшего был отобран, и Варежкин покорно отправился в свою комнату.
– Ты за что ж решил старуху зарезать?
– Старуху резать?
Варежкин не понимал. Он тщетно напрягал свою память и старался припомнить, о какой старухе идет речь, но не припомнил и засмеялся.
– Ноги… понимаешь… Ноги-то где?
–
Варежкин опустил покорные глаза и вдруг поднял рубаху. На голом теле его Минин увидел то, о чем он не предполагал и что вызвало даже в нем, таком же прокаженном, острую жалость и отвращение.
– У тебя, брат, дела-то все хуже… Э-эх, как плохо… Видно, не подняться тебе… Да, брат, не подняться.
Он вздохнул. Сумасшедший начал чесаться.
– А я все-таки Еруслан… Вот ноги только у меня украли… Хи-хи… не у тебя ли они, Данилушка? Не ты ли топчешь мою грудь? Там в поле мой конь…
Слышишь, дрожит земля. Скучно коню без Еруслана!
Минин слушал бред, и ему мучительно жалко было этого человека.
– Ксенофонт, ты меня слышишь? Варежкин встрепенулся:
– Слышу, Данилушка, слышу…
– Ты меня поймешь, если я спрошу тебя?
– Хи-хи… У меня — язык, брат… язык. — И он высунул язык.
– Есть ли у тебя родные?
– Они все гонят меня… — забормотал он. Даниил понял, что от сумасшедшего ничего не добьешься.
– Так ты, говоришь, — Еруслан?
– Ага, ты, значит, знаешь меня? Вот видишь?
И Варежкин снова поднял рубаху, и опять перед Даниилом открылась страшная грудь прокаженного.
– Э-эх, бедняга… Ну, ничего… ничего.
Даниил поднялся и пошел к двери. Варежкин забеспокоился.
– Ты навсегда уходишь, Данилушка?
– Нет, обожди, я приду сейчас. Обожди, Ксенофонт.
– Придешь?
– Приду.
Действительно, почти сейчас же Даниил вернулся. Варежкин сидел, скорчившись, в углу и чесал живот.
– Жжет она тебя, бедного… Ну, ничего, Ксенофонт, ничего… Ты хочешь идти со мной в степь?
– В степь? Ну, хорошо, пойдем… Только ты не забудь ноги…
И они пошли.
В степи над чистым, глубоким снегом, выпавшим прошлой ночью, стояли недвижные холодные сумерки. Впереди, согнувшись, шагал Минин, а позади него — покорный и радостный Варежкин.
Они отошли далеко от поселка, и Даниил остановился. Он подождал, пока сумасшедший приблизился к нему, и посмотрел ему в лицо.
– Ну как, идешь? Не устал?
– Пойдем, пойдем, Данилушка…
Даниил посмотрел туда, откуда они шли, и увидел вдали темные силуэты построек, утыканные огнями. По синему снегу тянулись прямые, глубоко вдавленные следы двух пар человеческих ног.
Даниил взглянул на Варежкина и улыбнулся. Затем он поцеловал его в лоб и похлопал по плечу.
– Ну, теперь иди, Варежкин, прямо иди, пока не скажу тебе. Понял?
– Зачем?
– Там твой конь.
– Значит, я еду? — радостно спросил он.
– Едешь, — тихо ответил Минин.
Варежкин поплелся вперед. Снег, покрытый мерзлой коркой, хрустел под его ногами. Даниил стоял.
– Беги прямо! — крикнул он Варежкину.
Тот побежал. Бежал он неуклюже, тяжело проваливаясь в снег и стараясь поскорее высвободить из него ноги. Тогда Даниил снял с плеча ружье и прицелился в силуэт, бегущий по снегу…