Прокаженные
Шрифт:
На другой день Басов и Кургузкин были переведены в комнату, ранее занимаемую Кравцовым. Петю от них отделял небольшой узкий коридор, но для Кургузкина не существовало этого разделения, — он успевал хлопотать одновременно у обоих: у Басова и у Пети.
– Дядя Кузьма, вы бросьте, не надо, я сам…
Упрямство Кургузкина стояло выше Петиных попыток отклонить его услуги.
Едва Петя решал приготовить чай, как чай уже стоял на столе. То же самое происходило и с обедом и с водой. Кургузкин буквально ошеломлял Петю своими проворством и предупредительностью.
Целыми днями он
Кургузкин аккуратно, утром и вечером, растирал его мазями, составленными по рецепту самого Басова, поил настойкой из розмарина, менял постельное белье, кормил, следил за чистотой, старался окружить его всяческими заботами.
Петя, не высказывая того, возмущался такими отношениями между этими двумя людьми. Иногда ему хотелось войти в их комнату и устыдить Басова.
Однажды он не вытерпел и сказал Кургузкину:
– Зачем, дядя Кузьма, вы позволяете вашему сожителю так кричать на себя? Разве вы ему обязаны чем-нибудь? Я бы не позволил с собой так обращаться…
– Видите, Петр Лександрыч, — сказал, не глядя на него, Кургузкин, — это не они на меня кричат, а болезнь их кричит… Не вольны они в крике своем.
И снова показался он Пете похожим на Дружка, которого можно побить и быть уверенным в том, что по первому же желанию хозяина он забудет все обиды.
Описывая свои наблюдения над жизнью Басова и Кургузкина, Петя заносил в свой дневник:
"Удивительные эти два человека. И почему Басов имеет право кричать без всякой причины, а Кургузкин молчит, будто боится его? Почему Кургузкин не обращает внимания на свою проказу и, не жалея сил, денно и нощно ухаживает за Басовым? Спрашивал — не говорит. Быть может, ему нечего рассказывать. Кто его знает? Кургузкин, по-моему, большой чудак. Я бы не стал так ухаживать за человеком, который кричит на меня".
Через несколько дней Петя заносил новые впечатления:
"Сегодня разговаривал с Кургузкиным по душам. Спросил у него, почему Басов смотрит на него, как на невольника? И он рассказал, что обязан Басову многим. Басов спас его не только от голодной смерти, но и от тюрьмы. В голодный год Кургузкин свел со двора Басова корову и заколол ее, намереваясь выменять мясо на хлеб. Заколоть-то заколол, а выменять не успел: Басов его накрыл. Кургузкин думал, что он тут же отдаст его под суд. Но тот не отдал, а, наоборот, простил, дал ему муки даром и даже пристроил его на работу, на свою мельницу, а весной вспахал и засеял Кургузкину землю. С тех пор Кургузкин считает его своим благодетелем. Он бросил землю
9. Конец Басова
У Басова наступило облегчение, он выполз из комнаты наружу и, увидав впервые за много недель солнце, заплакал. Теперь каждый день Басов стал выбираться из своей комнаты. Он усаживался на скамейке подле стены и, прищурясь, смотрел куда-то в степь. Там лежала весна, рассыпавшая обильную зелень посевов. Басов молчал и не замечал хлопотавшего около него Кургузкина. Вообще он очень редко разговаривал с ним, и это казалось Кургузкину вполне нормальным явлением. Впрочем однажды Басов осведомился у Кургузкина:
– Как ты думаешь, Кузьма, где бы я мог ее захватить?
– Где… Кто знает. Сидор Захарыч, где может захватить ее человек?
Разве можно увидеть хворь? Может, поели чего-нибудь, а может, повстречались с кем-нибудь, — кто знает? Говорят, будто сама она ни с того ни с сего прилипнуть не может.
– Я тоже так думаю, Кузьма.
– А почему вы спрашиваете, Сидор Захарыч?
– Сдается мне, Кузьма, будто видел я его, и как только увидел, понял, что она у меня от него.
– Кого это вы видели? — робко спросил Кургузкин.
– Человека, который передал ее мне.
– Где ж вы видели его?.. Как будто и не ходили никуда, и не встречались ни с кем.
– Здесь я его видел, Кузьма.
Кургузкину показалось, что благодетель его будто не в своем уме.
– Может быть, вам показалось только, Сидор Захарыч? Во сне приснилось, а вы забыли о том. Бывает так — во сне видишь, а потом кажется, будто наяву.
– Балда ты, Кузьма. Это не сон, я видел его или похожего на него. Вот только фамилию совсем забыл, да и имя из головы вылетело. Знаю только, что семь лет назад служил он у меня кучером, а потом ушел.
Кургузкин спросил:
– А когда ж вы его видели?
Басов не ответил сразу и только после долгой паузы сказал:
– Вчера я сидел вот так же на скамейке, и вижу — идет человек. Походка знакомая, да и лицо тоже, будто я видел его где-то, а где — не знаю. Потом вспомнил, будто годов семь тому назад этот человек работал у меня одно лето… Теперь вот я высматриваю его целый день и не вижу… Но, может быть, это и не он, кто знает?
С того дня он стал чаще выползать наружу и дольше оставаться на «солнышке», просиживая так иногда целые дни напролет.
Басова, по-видимому, продолжал интересовать тот человек. Он высматривал его, но безуспешно, — человек исчез.
– Если бы знать фамилию, — говорил Кургузкин, — можно было бы спросить в канцелярии, а то как его узнаешь? А может, человек этот приезжал повидать кого-нибудь из своих?
– Не надо, — решил наконец Басов, — это не он. Такое состояние у Басова продолжалось недолго. Он снова слег, и опять Кургузкин хлопотал около него, растирал мазями, поил розмарином, ухаживал. На этот раз пароксизм проявился бурно, и, не вытерпев болей, Басов приказал Кургузкину послать за Туркеевым.