Прокаженные
Шрифт:
На здоровом дворе жили очень милые, очень хорошие люди. Но больной двор смотрел на них как на чужих, так же, как чужими казались прокаженные на здоровом. Может быть, многие из них не один раз думали сделать для больных что-нибудь выходящее за пределы регламента. Но как? Они этого не знали.
Особо выделялась на здоровом дворе стажерка Вера Максимовна Ведина. Она была молода и бесстрашна, как бесстрашны бывают люди в двадцать лет. Где-то далеко отсюда остался у нее друг, которого она, быть может, любила. Она ожидала встретить в лепрозории каких-то особых людей, не похожих на всех остальных —
Ведина принадлежала к той категории обитателей здорового двора, которым слишком недостаточными казались обязанности, предусмотренные регламентом внутреннего распорядка. Она чувствовала стену, разделявшую оба двора, и ей хотелось пробить в этой стене какую-то брешь. Но как?
В первый раз Вера Максимовна явилась на больной двор с таким же чувством, с каким дети приходят в зверинец. И любопытно, и жалко, и в то же время страшно было смотреть на прокаженных. Ей хотелось выпустить на свободу этих бедных людей. Впрочем, разве это можно сделать? Ведь они — прокаженные, они несут опасность заразы самой чудовищной, самой отвратительной болезни.
Нет, стена остается прежней, и по-прежнему она должна разделять два мира — тот и этот.
В первые дни при встречах с больными Вера Максимовна старалась держаться на расстоянии, которое, по мнению контагионистов, является безопасным для здорового человека. Потом привыкла. С каждым новым посещением больного двора это расстояние сокращалось и в конце концов вовсе исчезло.
Девушке иногда казалось, что прокаженные замечают ее предосторожность, и ей становилось стыдно оттого, что больные могут принять предосторожность за трусость.
Через неделю она поняла: прокаженным приятно видеть ее на больном дворе, ибо ничто не ободряет так больных, как появление среди них здоровых людей.
Она начала привыкать к ним. Ей нравилось писать от имени больных письма в родные края, развлекать детей, живших с прокаженными родителями, осматривать больных, давать советы, помогать в тех мелких житейских нуждах, обслуживание которых не входило в обязанности врачебного персонала, но которые доставляли больным радость, может быть, большую, чем лечение или предусмотренный правилами уход. Прокаженные называли ее "нашей докторшей", и всегда, когда Вера Максимовна появлялась на больном дворе, все обитатели бараков старались встретить ее так, чтобы в комнатах было чисто и опрятно.
Вере Максимовне были решительно безразличны эти приготовления обитателей больного двора. Ей не чистота нужна была, а люди, к которым приходила она "в гости". Ей давали поручения в город. Некоторым она не только приносила, но и читала газеты. Доктор Туркеев называл ее "поверенным больного двора" и был доволен ею. Он сам много думал о способах и средствах устройства быта прокаженных. Конечно, это неплохо — огороды, поле, работы по хозяйству, но это еще не все.
Как-то раз он услыхал, как дверь его кабинета отворилась, и на пороге появился молодой человек с портфелем в руках. Туркеев сдвинул очки на лоб и поднял глаза на пришельца.
– Здравствуйте, товарищ доктор!
Туркеев снова надел очки, пристально взглянул на молодого человека и подумал: "Какой же я тебе товарищ, — у меня скоро дочь такая будет". Но ему понравилось лицо юноши. Он улыбнулся:
– Здравствуйте, батенька, здравствуйте… Откуда это вы пожаловали к нам? Садитесь.
Молодой человек сел.
– Ну, рассказывайте, чем я могу служить вам? Молодой человек двинулся на стуле и покраснел не то от приятельского тона доктора, не то оттого, что не мог подыскать для ответа нужных слов. Потом улыбнулся, и от улыбки виднее стал белый пух на верхней его губе.
"Вот тебе и товарищ", — подумал Туркеев и снова улыбнулся. Робевший юноша сделал вдруг очень серьезное лицо, сжал губы и переложил свой портфель со стола на колени. "И что он носит в этом портфеле?" — подумал Туркеев, вообще питавший ненависть ко всем портфелям.
– Кто ж вы такой будете, молодой человек? — спросил он.
Тот опять двинулся на стуле и сделался еще более серьезным.
– Я — инструктор комсомола, — сказал он.
– Инструктор комсомола? Странно…
– И ничего странного нет, — обиделся молодой приезжий, — разве вы никогда не слышали об инструкторах комсомола?
– Слыхать-то я, батенька мой, слыхал, но странно мне: кого же это вы в лепрозории инструктировать приехали?
– А разве, гражданин доктор, — подчеркивая слово «гражданин», произнес молодой человек, — комсомол не имеет права инструктировать советский лепрозорий?
– Я не возражаю и на права ваши не посягаю, но все-таки мне интересно знать: кого же это вы инструктировать приехали?
Комсомолец вскинул на Туркеева подозрительные глаза. Ему казалось, что доктор нарочно прикидывается непонимающим, хотя сам хорошо понимает все это.
Туркеев на самом деле не мог понять — на кого должны распространяться в лепрозории инструкции, привезенные молодым человеком. Тогда тот, приняв позу настоящего ревизора, сказал тоном, не допускающим никаких возражений.
– Вы все прекрасно понимаете, и мне нечего вам объяснять, вы должны подчиниться — вот мой мандат, выданный райкомом.
– Подчиняюсь, подчиняюсь, батенька мой, но вы мне извольте все-таки ответить: кого ж вы, наконец, хотите инструктировать? Меня, персонал или больных?
– Всех. У вас же есть комсомольская ячейка? Так вот всех комсомольцев — и больных и персонал.
– Вы, наверное, шутите, батенька, а у меня и времени нет для таких шуток.
– Нисколько не шучу.
– Но у нас — все беспартийные, и нет ни одного комсомольца.
– Странно, как же это так, советское учреждение, а партийных и комсомольцев — нет?
– Вот и удивляйтесь, а если я говорю — нет, значит — нет.
Молодой человек подумал и сказал:
– Вот поэтому-то здесь и надо больше всего проводить работу.