Чтение онлайн

– А, черная молния!
– весело сказал он Соне.
– За взбучкой пришла? Ступай, тебя ждут.

Соня тревожно взглянула на меня и вошла в учительскую.

– Пойдем, Гольцов, - позвал меня Игорь Степанович.

Мы двинулись по коридору.

Вдруг он остановился так резко, что я чуть не налетел на него, и строго сказал:

– Не делай больше этого, слышишь? Это опасно. Это может плохо кончиться.

Я растерялся:

– А что я такого делаю?

– Ты повторяешь про себя ерунду: "Птичье задание, домашний базар..." Без Виктора Васильевича

не смей учиться блокировке, иначе сломаешь себе голову.

Я, собственно, хотел забыть о "птичьем базаре" и думать только о домашних заданиях: задают их здесь или нет. Но, видимо, одного хотения было мало.

Игорь Степанович посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:

– Дурачок, да мы давно уже знаем, что ребята нас дразнят "птичий базар". Случайное совпадение фамилий. А что касается домашних заданий, то все твои тревоги напрасны. Заданий на дом у нас не задают. Нельзя учиться думать по заданию.

9

Я ожидал увидеть в классе телевизоры, счетные машины, на худой конец, магнитофоны, но ничего этого не было. Более того, в маленькой комнате с глухими светло-зелеными стеками не было даже доски. В центре комнаты стояли две парты, покрытые черным пластиком, а возле передней стены - учительская кафедра ярко-оранжевого цвета.

Дверь задвинулась, мы сели. На своей парте я увидел плотный лист глянцевитой белой бумаги и стеклянный карандаш без стержня. Я попытался передвинуть лист - он лежал как приклеенный. Взял карандаш и провел им по листу - на нем появилась и замерцала голубая светящаяся линия. Я испугался: а вдруг я что-нибудь испортил? Но догадался сразу: надо провести по линии тупым концом карандаша. Линия погасла.

– Молодец, быстро освоил, - похвалил меня Игорь Степанович.
– А ты рожицу нарисуй. Все так делают.

Вместо рожицы я нарисовал самолет. Он вышел кривоватый, но довольно красивый.

– Птеродактиль, не иначе, - сказал Скворцов.
– Только беззубый.

Я приподнялся и увидел, что у него на кафедре лежит точно такой же лист бумаги и на нем светится контур моего самолета.

– Подожди, не стирай, - проговорил Скворцов.
– Крылья самолета плохо отцентрованы. Они отвалятся в воздухе. Надо так...

Поверх моих дрожащих голубых линий загорелись пряменькие, розовые настоящий чертеж.

– А стабилизатор, прости меня, просто нелеп. Он совсем от другой машины. Понял?

Мое голубое страшилище погасло, остался лишь изящный самолетик, нарисованный розовым.

– Запомни линии, - сказал Игорь Степанович, и рисунок исчез.
– А теперь сделай то же самое.

Я старательно принялся рисовать. Всякий раз, когда мой карандаш отклонялся, на этом месте повторялась розовая линия.

– Видишь?
– сказал Скворцов.
– Я задал программу, а ты ей не следуешь.

С третьего раза у меня получилось.

– Ну хорошо, - сказал Игорь Степанович, и самолетик погас.
– Побаловались, и хватит. Ты ошибаешься: у нас не урок рисования. Просто мы осваиваем учебную технику. Начнем с математики.

И Скворцов начал быстро и толково объяснять мне самые азы - то, что известно

каждому третьекласснику. Я немного расстроился, но решил потерпеть.

Объясняя, Игорь Степанович не задавал вопросов, он только негромко приговаривал:

– Это понятно. Это тоже понятно...
– На моем листе вспыхивали и исчезали ряды красных цифр.
– Нет, нет, тут ты путаешь. Смотри сюда... Ясно, да не совсем. Еще раз смотри... Э, голубчик, да ты и в таблице умножения не силен. Знал, да забыл... Ага, вот теперь зацепилось. Ну, тяни, тяни ниточку.

Написанное им исчезло, и в верхней части листа вспыхнул пример. Я принялся пыхтеть над ним, попутно размышляя, что при такой-то технике можно вовсе обойтись без учителя.

– Отвлекаешься, - недовольно сказал Игорь Степанович.
– И вот пожалуйста...

Написанная мною семерка начала пугающе расти, толстеть, наливаться ярким красным светом. Я поспешно написал на ее месте девятку. Все стало нормально.

– Ты, Андрей, напрасно меня увольняешь, - сказал Скворцов.
– Ни одна машина не может заранее знать, что у тебя семью семь - сорок семь. А вот теперь посиди, порешай примеры, а я пойду погуляю. Что-то мне нездоровится.

10

Скворцова сменил Виктор Васильевич. Он благодушно уселся за кафедрой, устроился поудобнее (ему там было тесновато), зевнул и вдруг, взглянув на меня свиными глазками, произнес:

– Удивительное дело, я совершенно не чувствую себя уставшим!

Голова моя еще гудела от непривычной нагрузки, в глазах мелькали огненные цифры.

"Ну прямо!
– не удержавшись, подумал я.
– Чего же тогда зеваешь?"

Виктор Васильевич игнорировал мою реплику.

– Ну-ка, Андрейчик, - совсем по-домашнему предложил он, - повтори эту фразу три раза, только молча.

Я добросовестно повторил.

– Для начала не так уж и плохо, - похвалил меня Виктор Васильевич и снова зевнул. Я подумал, что он делает это нарочно, чтобы я не особенно напрягался. А я и действительно сидел как на иголках: ведь именно сейчас начиналось то самое, необыкновенное, по сравнению с чем понятные уроки Скворцова казались мне детской забавой.
– Но смотри, что у тебя получается: "Удивительное... м-э... дело... чего тут удивляться, нашел чему удивляться... м-э... как там дальше-то?.. удивительное дело... забыл... чепуха какая-то... удивительное дело, что такой серый валенок..." Это ты меня имеешь в виду?

Воробьев настолько точно воспроизвел все, о чем я успел за минуту подумать, что я покраснел до слез.

– Ну, а о том, как ты второй раз повторил, и говорить не стоит, безжалостно и в то же время добродушно продолжал Виктор Васильевич.
– Там пошли чьи-то удивительные глаза и вообще личные дела, которые меня не касаются...

Я готов был провалиться под парту.

– Это, Андрейчик, помехи. Если ты не в состоянии удержать такую пустяковую фразу, что же говорить о серьезном? Ну-ка, постарайся еще три разика, только, пожалуйста, без помех. Я понимаю, слово "удивительно" тебя волнует, но ты не волнуйся, а удивись. Удивись! Я удивился.