Чтение онлайн

Еще я готовлюсь к ОГЭ и постигаю основы будущей профессии в ПТУ. Это работа мисс Карен, информировать меня о всех доступных вариантах. Кажется, до нее у меня было уже семь социальных работников, но это не точно. Я сбилась со счета.

Другие социальные работники, которые раз в месяц навещали меня в детской тюрьме, если не забывали о моем существовании, приносили мне раскраски с животными, кроссворды и задания по чтению и математике. Я щелкала их как орешки. Они также приносили мне настольные игры и карты, правда, не знаю, зачем. У меня там не было друзей. И никто бы не стал со мной играть. «Детской тюрьмой» назывался мой корпус,

но я была там единственным ребенком.

— Итак, Мэри, — убитым голосом спросила меня мисс Карен, вцепившись в свои четки, как ребенок в конфетное ожерелье. — Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Впервые, у меня появилась надежда. Никто не спрашивал меня о том, чего в действительности хочу, но точно знала ответ: я хотела стать учителем. Будучи маленькой, высаживала свои игрушки в ряд перед воображаемой доской и давала им уроки грамматики. Помню, как сажала Алиссу себе на коленки и учила ее алфавиту. Мама тогда всегда говорила: «Она слишком мала. Она даже не умеет разговаривать.» Но мне было все равно. Алисса должна была стать умной девочкой. Это должно было произойти на моих глазах.

Я написала на листе бумаги слово «учитель» и показала мисс Кармен. Увидев это, она усмехнулась, но это был отнюдь не радостный смешок.

— Ну... Я не думаю, что это хорошая идея.

Мисс Кармен входит в длинный список людей, которые меня недолюбливают. Что очень иронично, учитывая, что она в ответе за мое благосостояние. Думаю, ее антипатия исходит от того, что она убежденная католичка, а я убила ребенка.

Предположительно.

Она ясно дала понять, что мне никогда не позволят работать с детьми. Убийцы младенцев не могут работать в образовательной сфере. Никогда. Тогда я зачеркнула слово «учитель» и написала «медсестра».

— Ну...

Ясно. Таблетки. Меня не могут подпускать и к ним.

После часовой дискуссии о том, чем мне запрещено заниматься в мои пятнадцать с хвостиком, было установлено, что самая безопасная сфера для психически нестабильной убийцы детей — это косметология. Этот выбор был сделан за меня. Еще одно блестящее решение, принятое блюстителем закона.

Так что, на протяжении целых двух часов в день, я сижу на занятиях по ОГЭ, претворяясь, что ничего не знаю, а затем еще четыре часа обучаюсь химической завивке и работе с плойкой.

Еще большим геморроем является то, что мы обязаны отмечаться. Мисс Риба записывает время и дату нашего ухода, место, куда мы направляемся и одежду, которая на нас надета. Но она пишет безумно медленно и не дружит с грамматикой.

— Серая толстовка, синие джинсы, серые кроссовки, розовая ветровка. Уххх... подожди, как пишется «ветровка»?

Вне зависимости от дня недели, мы должны успеть вернуться в дом к девяти вечера, иначе они позвонят в полицию, где проследят местонахождение наших браслетов, которые не позволяют нам отходить от этого здания более, чем на пять километров, и кинут за решетку. Без лишних вопросов. Мисс Риба называет это «самоволкой». Без понятия, что это должно означать.

Еще одним обязательным условием моего условно-досрочного является двадцать пять часов общественно полезной работы в неделю. Меня определили сиделкой в «Дом Престарелых Гринвью», где я меняю обоссанные простыни и кормлю умирающих мороженым для диабетиков. На самом деле, это самые умиротворенные часы в моей жизни. Здесь меня никто не

беспокоит, и я предпочитаю быть окруженной полумертвыми стариками, чем находиться в компании живых в групповом доме.

В «Гринвью» пять этажей: первый — для тех, кто все еще находится в мире живых, у них все еще есть их чувства, но они просто больше не хотят иметь ничего общего с окружающим миром. Учитывая, что стодолларовый счет за телефон мог бы вызвать у них инфаркт. Второй — для старых и беспомощных, их батарейки перегорают, и они превращаются в старые игрушки, с которыми больше никто не хочет играть. Третий этаж — богадельня для тех, кто уже постучался в небеса и ждет, пока кто-нибудь откроет дверку. Четвертый — чистилище, в которые попадают люди, уже забывшие, кто и что они, и пятый этаж — это ад. Иначе известный как палата слабоумия, в которой обитают демоны, вселившиеся в тела тех, кого вы однажды любили. Я предпочитаю четвертый и пятый. Чувствую себя как дома.

Пять часов. Пришло время встретиться с Тедом.

В местной столовой пахло так же, как в детской тюрьме: смесью залежавшейся столовской еды, мочи и плесени. Он сидит за нашим привычным столиком под системой вентиляции, покачивая головой в такт какой-то музыке. Вскакивает и, посмотрев по сторонам, дарит мне поцелуй. Его губы не хотят отпускать меня из своего плена, а я и не против. Падаю в его объятия, желая остаться там навсегда. В мире нет места лучше.

— Привет, — говорит он.

— Привет.

— Повеселилась сегодня на занятиях?

— Еще как!

Он ухмыляется, и мы садимся за стол. Запеканка из индейки, морковное пюре, куриный бульон и кексик. Таков наш обед.

— Детка, ты такое пропустила, — говорит он. — Дама из двести седьмой наехала на леди из сто первой за то, что та флиртовала с ее парнем.

— Под «наехала» ты подразумеваешь, что... она в прямом смысле наехала на нее на своей инвалидной коляске?

— Ага! Она бы накинулась на нее с кулаками, если бы мисс Лиджен не разняла их.

— А разве он не встречается с той, из четыреста двадцатой?

— Не-а, это было в прошлом месяце. Она увидела, как он щипает за задницы медсестер в комнате отдыха. Сейчас она и имени его не вспомнит. А сто двадцать первая таскает ему кексики с тех пор, как ему запретили поглощать столько сахара.

— Черт, двести одиннадцатый — настоящий Казанова.

Улыбка Теда блекнет, и он ставит мне на поднос пакет молока.

— Месячных все еще нет?

Я вздыхаю.

— Все еще.

У меня десятидневная задержка. Мы оба знали, что это может означать, но отказывались признавать это. Наша жизнь и без того слишком сложна.

Когда я впервые увидела Теда, он вез женщину на каталке со второго этажа в комнату для встреч. Первым делом в глаза мне кинулись костяшки его пальцев. Они были изрезаны и усыпаны шрамами, будто бы он всю жизнь пробивал кулаками кирпичные стены. Он напомнил мне конфеты «Hershey’s Kiss». Его кожа была цвета горького шоколада, а под розовой униформой виднелись пятна вазелина. Розовый цвет означал, что он такой же «доброволец» из детского дома, как и я. Нужно напрочь лишиться мозгов, чтобы выбрать это место для волонтерства. На мгновение, наши взгляды встретились. На очень долгое мгновение. Я тут же спрятала свое краснеющие лицо за книгой, потому что почувствовала это. Порхающих бабочек, о которых меня всегда предупреждала мама. Это пугало меня, но одновременно захватывало.